что же было дальше?
Муся попрощалась с Логиновым в холле. Думала, что он захочет проводить ее. И даже приготовилась к не слишком энергичному отпору. Но Олег Вадимович сказал:
— Если хотите, я вам позвоню...
Возможно, думала Маруся, он боится своего начальства. Или же меня не хочет подводить.
Домой Маруся ехала в сабвее. Целый час себя корила за ненужную, пустую откровенность. Да и мысль о возвращении на родину казалась ей теперь абсурдной. Вдруг посадят? Вдруг заставят каяться? Ругать Америку, которая здесь совершенно ни при чем...
Прошло три дня. Маруся стала забывать про этот глупый разговор. Тем более что появился Рафа, как всегда, — довольный и счастливый. Он сказал, что был в Канаде, исключительно по делу. Что недавно основал и, разумеется, возглавил корпорацию по сбору тишины.
— Чего? — спросила Муся.
— Тишины.
— Ого, — сказала Муся, — это что-то новенькое.
Рафаэль кричал:
— Я заработаю миллионы! Вот увидишь! Миллионы!
— Очень кстати. Тут как раз пришли счета.
— Послушай, в чем моя идея. В нашей жизни слишком много шума. Это вредно. Действует на психику. От этого все люди стали нервными и злыми. Людям просто не хватает тишины. Так вот, мы будем собирать ее, хранить и продавать...
— На вес? — спросила Муся.
— Почему на вес? В кассетах. И под номерами. Скажем, тишина номер один: «Рассвет в горах». А тишина, допустим, номер пять: «Любовная истома». Номер девять: «Тишина испорченной землечерпалки». Номер сорок: «Тишина через минуту после авиационной катастрофы». И так далее.
— За телефон бы надо уплатить, — сказала Муся.
Рафа не дослушал и ушел за пивом.
Тут ей позвонили. Низкий голос произнес:
— Мы из советского посольства...
Пауза.
— Але! Хотите с нами встретиться?
— А где?
— Да где угодно. В самом людном месте. Ресторан «Шанхай» на Лексингтон и Пятьдесят четвертой вас устраивает? В среду. Ровно в три.
— А как я вас узнаю?
— Да никак. Мы сами вас узнаем. Нас Олег Вадимович проинформировал. Не беспокойтесь. Просьба не опаздывать. Учтите, мы специально прилетим из Вашингтона.
— Я приду, — сказала Муся.
И подумала: «Тут кавалеры доллар на метро боятся израсходовать. А эти специально прилетят из Вашингтона. Мелочь, а приятно...»
Ровно в три она была на Лексингтон. У ресторана поджидали двое. Один — довольно молодой, в футболке. А второй — при галстуке и лет на десять старше. Он-то и представился — Балиев. Молодой сказал, протягивая руку, — Жора.
В ресторане было тесно, хотя ланч давно закончился. Гудели кондиционеры. Молодая китаянка проводила их за столик у окна. Вручила каждому меню с драконами на фиолетовой обложке. Жора погрузился в чтение. Балиев равнодушно произнес:
— Мне — как всегда.
Маруся поспешила заявить:
— Я есть не буду.
— Дело ваше, — реагировал Балиев.
Жора возмутился:
— Обижаешь, мать! Идешь на конфронтацию! А значит, создаешь очаг международной напряженности!.. Зачем?.. Давай поговорим! Побудем в деловой и конструктивной обстановке!..
Тут Балиев с раздражением прикрикнул:
— Помолчите!
У Маруси сразу же возникло ощущение театра, зрелища, эстрадной пары. Жора был веселый, разбитной и откровенный. А Балиев — по контрасту — хмурый, строгий и неразговорчивый.
При этом между ними ощущалась согласованность, как в цирке.
Жора говорил:
— Не падай духом, мать! Все будет замечательно! Беднейшие слои помогут! Запад обречен!..
Балиев недовольно хмурился:
— Не знаю, как тут быть, Мария Федоровна. Решения в таких делах, конечно, принимаются Москвой. При этом многое, естественно, зависит и от наших, так сказать, рекомендаций...
Китаянка принесла им чаю. Мелко кланяясь, бесшумно удалилась. Жора вслед ей крикнул:
— Побыстрее, дорогуша! Выше ногу, уже глаз!..
Балиев наконец кивнул:
— Рассказывайте.
— Что?
— Да все как есть.
— А что рассказывать? Жила я хорошо, материально и вообще. Уехала по глупости. Хочу, как говорится, искупить. Вплоть до лишения свободы...
Жора снова возмутился:
— Брось ты, мать! Кого теперь сажают?! Нынче, чтобы сесть, особые заслуги требуются. Типа шпионажа...
Тут Балиев строго уточнил:
— Бывают исключения.
— Для полицаев!.. А Мария Федоровна — просто несознательная.
— В общем, — неохотно подтвердил Балиев, — это так. И все-таки прощение надо заслужить. А как, на этот счет мы будем говорить в посольстве.
— Я должна приехать?
— Чем скорей, тем лучше. Ждем вас каждый понедельник. С часу до шести. Записывайте адрес.
— А теперь, — сказал ей Жора, — можно вас запечатлеть? Как говорится, не для протокола.
Он вынул из кармана фотоаппарат. Балиев чуть придвинулся к Марусе. Официант с дымящимся подносом замер в нескольких шагах.
Зачем им фотография понадобилась, думала Маруся. В качестве улики? В доказательство успешно проведенной операции? Зачем? И ехать ли мне в это чертово посольство?.. Надо бы поехать. Просто ради интереса...
Муся ехала «Амтраком» в шесть утра. За окнами мелькали реки, горы, перелески — все как будто нарисованное. Утренний пейзаж в оконной раме. Не природа, думала Маруся, а какая-то цивилизация...
Затем она гуляла час по Вашингтону. Ничего особенного. Если что и бросилось в глаза, так это множество строительных лесов.
Посольский особняк едва виднелся среди зелени. Казалось, что ограда лишь поддерживает ветки. Прутья были крашеные, толстые, с шипами.
Муся постояла возле запертых дверей, нажала кнопку.
Вестибюль, на противоположной стенке — герб, телеустройство...
— Ждите!
Кресло, стол, журналы «Огонек», знакомые портреты, бархатные шторы, холодильник...
Ждать пришлось недолго. Вышли трое. Жора, сам Балиев и еще довольно гнусный тип в очках. (Лицо, как бельевая пуговица, вспоминала Муся.)
Далее — минуты три бессмысленных формальностей:
— Устали? Как доехали? Хотите пепси-колы?
После этого Балиев ей сказал:
— Знакомьтесь — Кокорев Гордей Борисович.
— Мы так его и называем — КГБ, — добавил Жора.
Кокорев прервал его довольно строгим жестом:
— Я прошу внимания. Давайте подытожим факты. Некая Мария Татарович покидает родину. Затем Мария Татарович, видите ли, просится обратно. Создается ощущение, как будто родина для некоторых — это переменная величина. Хочу — уеду, передумаю — вернусь. Как будто дело происходит в гастрономе или же на рынке. Между тем совершено, я извиняюсь, гнусное предательство. А значит, надо искупить свою вину. И уж затем, гражданка Татарович, будет решено, пускать ли вас обратно. Или не пускать. Но и тогда решение потребует, учтите, безграничного мягкосердечия. А ведь и у социалистического гуманизма есть пределы.
— Есть, — уверенно поддакнул Жора.
Наступила пауза. Гудели кондиционеры. Холодильник то
