В эти дни, в начале 1939 года, попал в тюрьму за выступление на одном из митингов Такин Аун Сан. Но новое правительство, боясь возобновления стачки, уговорило англичан выпустить генсека такинов. Аун Сан провел в тюрьме всего несколько дней и, к своему собственному удивлению, так скоро вернулся в свою келью в штабе «Дабама», что даже книги не успели запылиться.
2
И снова поездки, митинги, речи. Если нанести на карту Бирмы все маршруты поездок Аун Сана за предвоенные годы, карта покроется паутиной линий. Выступал не только в тех районах, где такинов уважали и слушали, стараясь не пропустить пи одного слова. Бывал в горячих переделках.
Раз Аун Сан приехал в Дедайе, оплот Ба Mo, городок, в котором Ба Mo родился, городок, который распирало от гордости за так далеко пошедшего земляка. Дедайе — городок маленький, и многие в нем или родственники Ба Mo, или его давнишние друзья. И Аун Сану советовали объехать Дедайе сторонам — попытка выступить там может плохо кончиться.
Когда в городке узнали, что приехал Аун Сан и хочет выступить перед жителями его, ни у кого не осталось сомнений, что этот такин и слова доброго не скажет про их идола.
К Аун Сану подошли несколько молодчиков из частной армии Ба Mo. В то время многие политические деятели нанимали себе частные, карманные армии не столько для личной охраны, сколько для обеспечения нужного настроения на собраниях и расправы с неугодными оппонентами. Была такая армия и у У Со, была частная армия и у такинов. Только армия такинов состояла из боевых дружин студентов и рабочих, и солдатам ее никто, разумеется, ничего не платил.
Молодчики Ба Mo предложили такину убираться из города подобру-поздорову. Аун Сан даже отвечать им не стал. Раздвинул стоявших перед ним и прошел дальше. И так спокойно и уверенно сделал это, что солдаты остались стоять в растерянности. Конечно, Аун Сану и нечего было мечтать выступить в Дедайе, если б и там не было такинов и людей, которые хотели послушать такинского генсека. Старейшины городка дали согласие на речь, но добавили, что за безопасность такина не отвечают.
В сумерках на футбольном поле собралось несколько сот человек. Почти все взрослое население городка. Аун Сан помолчал несколько секунд и начал без долгих предисловий:
— Вы ожидаете, что я буду говорить о правительстве доктора Ба Mo, буду говорить против этого правительства. И вы совершенно правы.
Аун Сан выступал с трибуны, покрытой цинковой крышей. Не успел он кончить первую фразу, как в него полетел град камней. Солдаты Ба Mo получили четкие инструкции. Большинство камней попадало на крышу, и гром поднялся такой, что минуты две Аун Сан не мог сказать ни слова. А потом вдруг крикнул, и так громко, что его услышали на дальнем краю поля:
— Вы, кто бросает в меня камнями! Вы оскорбляете аудиторию, своих соседей. Если вы меня не любите, подождите, пока я кончу говорить, я спущусь к вам, и вы сможете бить меня, сколько вам нравится!
И он как ни в чем не бывало продолжал речь. Больше ни одного камня не упало на крышу, а когда Аун Сан кончил, его окружили жители города и провели в дом, отведенный для ночлега. Солдаты Ба Mo даже и не попытались воспользоваться предложением такина.
Аун Сан никогда не отличался очень крепким здоровьем. А в беспрерывных поездках часто болел — дизентерией, лихорадкой. Даже заразился в одной из деревень черной оспой и пролежал несколько недель в рангунском госпитале. Из госпиталя он в конце концов убежал, потому что рангунские власти узнали о его болезни и дали приказ врачам под предлогом карантина задержать его в госпитале как можно дольше. Убежал Аун Сан в полосатой госпитальной пижаме, и такинам, которые ждали у ворот, пришлось связать больничного сторожа, чтоб тот не смог поднять тревоги.
Денег на поездки почти не было, так что приходилось многие мили отмеривать пешком по горам, и размокшим рисовым полям, и невероятно пыльным, избитым волами тропинкам Верхней Бирмы.
Однажды ночью он постучал в дверь комнаты общежития старого друга по университету. Тот зажег свет и с первого взгляда понял, что с Аун Саном что-то неладно. Аун Сан пробормотал, что плохо себя чувствует, и устало опустился на единственный стул. Друг побежал в соседнюю комнату, разбудил товарищей, а когда они вернулись, нашли Аун Сана на полу потерявшим сознание. Он очнулся через несколько минут, попросил отвезти его в центральный госпиталь, где можно было дать вымышленное имя и затеряться среди сотен больных.
Студенты разбудили хозяина студенческой столовой, у которого был старый «фордик», подогнали машину к входу и снесли в нее Аун Сана. Но повезли не в центральный госпиталь, а к университетскому врачу. Они не знали, что с Аун Саном, и боялись, как бы он не умер по дороге. Тот осмотрел Аун Сана, которого выдали на всякий случаи за гостя из провинции, и сказал, что случай серьезный. У Аун Сана была тропическая малярия. Доктор запретил везти Аун Сана в госпиталь, а поместил его в палату при медпункте. Там Аун Сан и провел несколько дней, пока не окреп настолько, что смог снова пуститься в странствия.
Он еще не раз будет пользоваться университетом как надежным убежищем. И в сороковом году, когда за ним охотилась полиция, Аун Сан несколько раз скрывался в университетской сушилке для одежды, куда его впускал знакомый сторож.
А тем временем положение в стране накалялось. Такинам приходилось все труднее, и сменяющиеся колониальные правительства вносили их в список своих врагов под номером один.
3
В Сагайне, небольшом городке Средней Бирмы, на веранде клуба собрались почти все местные англичане. Районный комиссар — старый, потрепанный дизентерией и лихорадкой, пожелтевший в тропиках служака; моложавый блондин с военной выправкой — его помощник, которого недавно перевели из Египта; судья, начальник полиции и два коммерсанта — представитель компании «Стил Бразерс» и англобирманец из банка «Чартерз».
Вечер был жаркий, и воздух казался таким густым и мокрым, что люди с трудом проплывали сквозь него. Скоро должны были начаться дожди, и над рекой, на горизонте, громоздились темные тучи и вспыхивали зарницы уже пришедшего в Рангун муссона.
Клуб стоял на холме, неподалеку от облезшей старинной пагоды. В обычные вечера здесь бывало прохладно, и ветерок, прилетавший с Иравади или с чинских холмов, будил воспоминания об июльском вечере дома, в Англии.
Под потолком поскрипывал ширококрылый фен, но и ему не удавалось разогнать духоту. Люди на веранде не спеша тянули виски — много соды, много льда и совсем мало виски. Не потому, что кто-нибудь хотел напиться, а скорее потому, что надо было чем-то заняться, если уж и бильярд и бридж опротивели, а главное, собравшиеся опротивели друг другу.
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
