земля сделается, вместе с жителями, достоянием России.
Колосов, который весь этот день находился как бы в чаду, теперь почувствовал страшную усталость. Сунув шашку в ножны и заломив шапку на затылок, чтобы остудить разгоряченный лоб, он медленно шел к аулу, заглядывая в сакли и прислушиваясь к доносившимся со всех сторон крикам и воплям.
Везде валялись трупы, между которыми попадались женские и даже детские. В одном месте он наткнулся на молодую женщину, очень красивую собой. Она лежала навзничь, раскинув смуглые руки, с грозно сдвинутыми бровями; из-под густых полуопущенных ресниц мутнели черные, теперь безжизненные глаза. Немного ниже левого соска зияла глубокая рана. Вся грудь и подол платья были залиты кровью, которая успела уже застыть и алела большими пятнами, издавая неприятный запах. Колосов остановился над убитой и долго разглядывал черты ее прекрасного лица и всю ее удивительно стройную, изящную фигуру. Ему вдруг сделалось как-то особенно грустно, и в первый раз в жизни он почувствовал отвращение к тому делу, которому служил. Убивать себе подобных, как это нелепо и недостойно человека, и разве Христос хоть одним словом когда-нибудь разрешал это? Никогда. Напротив, когда Петр, защищая Его, изъял меч из ножен и отсек рабу ухо, он строго приказал ему вложить меч в ножны. «Поднявший меч от меча погибнет», — машинально произнес Колосов и повернулся, чтобы идти дальше, но в эту минуту он увидел всего в нескольких шагах от себя древнего старца, одетого в жалкое рубище, едва-едва прикрывавшее его наготу. Лишенный волос, голый угловатый череп блестел, как костяной шар, и трясся на тонкой, высохшей шее. Старик был высок ростом, но от старости успел сильно согнуться и был худ, как скелет. Но, несмотря на дряхлость, лицо его дышало ненавистью, подслеповатые глаза, слезящиеся, красные, лишенные ресниц, горели неукротимой злобой, и беззубый морщинистый рот с высохшими, землистого цвета губами змеился дьявольской улыбкой. Поддерживая левой рукой локоть правой, старик тщательно целился из пистолета с широким раструбом на конце прямо в голову Колосову… Иван Макарович инстинктивно отшатнулся, и в то же мгновенье грянул выстрел; что-то словно обожгло щеку Колосова. Он машинальна поднял руку и провел ладонью по лицу: рука оказалась в крови. Злоба охватила его, он забыл явившиеся ему за минуту перед тем мысли и с проклятием схватился за эфес сабли, но тотчас опомнился. Ему даже стыдно стало за свою запальчивость. Он еще раз взглянул на старика, который трясущимися руками спешил тем временем снова зарядить свой пистолет. Сведенные старостью пальцы плохо слушались, порох рассыпался, пуля никак не хотела попасть по своему назначению и стукалась об обрез дула. Колосову стало даже смешно. Он неторопливо шагнул к старику, без всякого труда вырвал из его рук пистолет и перебросил через крышу ближайшей сакли. Старик в бессильной ярости завизжал и вдруг вцепился своими беззубыми челюстями в руку Колосова, но лишенные зубов десны старика не могли причинить никакой боли. Колосов легко оттолкнул его от себя и пошел прочь, провожаемый проклятиями, хриплыми, лающими звуками, вырывавшимися из старческой груди.
Часам к четырем пополудни все было кончено, аул взят и всякое сопротивление сломлено. Войска покинули дымящиеся развалины и отступили в долину, где и расположились лагерем, торжествуя легко доставшуюся победу. В сравнении с блестящим успехом, достигнутым боем под Миятлы, потеря русских была до смешного ничтожна: всего выбыло из строя пять человек.
Громкий смех, крики и песни оглашали воздух. Везде дымились костры, на которых жарились жирные бараны. Проголодавшиеся солдаты спешили утолить свой голод и ели, как волки, перебрасываясь шутками, остротами или поверяя друг другу впечатления боя.
Колосов, которому весь этот день было не по себе, бесцельно бродил по лагерю, прислушиваясь к общему веселью, казавшемуся в его теперешнем настроении диким.
«Чему они радуются? — думал он, заглядывая в возбужденные, теперь уже снова добродушные лица солдат. — Неужели тому, что перебили, как баранов, несколько сотен людей, разорили оставшихся в живых и в один день уничтожили и развеяли прахом накоплявшееся годами? Неужели воспоминания об убитых женщинах и детях не мешают им есть жирную баранину, кровь которой пахнет так же, как и та, там, в ауле… человеческая кровь».
Что касается его самого, то Колосов не мог даже подумать об еде, при виде мяса его мутило, и он поспешно отворачивался. Случайно он забрел на то место, где под наблюдением нескольких часовых сидели пленные. Колосов остановился и стал глядеть на них, стараясь на их лицах прочесть волновавшие их чувства. Пленных было немного, человек двадцать, и преимущественно женщины, дети и старики. В числе последних Колосов узнал старика, чуть было не убившего его. Теперь лицо его было совершенно спокойно и бесстрастно. Он сидел на корточках и, опустив глаза, шептал себе под нос, очевидно, молитвы. То же тупое равнодушие и покорность судьбе были написаны и на лицах прочих пленников и пленниц. Последние сидели, тесно прижавшись друг к другу, кутаясь в свои чадры, угрюмо, исподлобья бросая по сторонам недоверчивые взгляды. Дети пугливо жались к матерям, бледные, дрожащие, не смея плакать и дико озираясь на неподвижные фигуры часовых. Только младенцы в своем счастливом неведении громко кричали, требуя груди. Тех из них, у кого не было матерей, кормили другие женщины, так что у некоторых из них одновременно было по два младенца на руках, которых женщины старались убаюкать, чтобы они не кричали… В стороне на земле стонало и корчилось несколько человек раненых горцев. Доктор и два фельдшера суетились возле них, перевязывая им раны и поднося к запекшимся губам кувшины с водой. Колосов невольно обратил внимание на одного из них. Это был совсем еще юноша, высокий и стройный, с энергичным, смелым лицом. Он лежал на спине, стиснув зубы, и, очевидно, делал нечеловеческие усилия, чтобы не стонать. Голова его была рассечена, в боку чернела глубокая штыковая рана. По тому, как он тяжело и хрипло дышал, как кривилось его лицо, легко можно было судить, насколько были нестерпимы его страдания; он считал, должно быть, унизительным кричать или стонать.
— Вот субъектец-то, — обратился доктор к Колосову, — не дает себя перевязать. Мы его перевяжем, отойдем, он сейчас повязки долой, сорвет и бросит. Сколько ни бились, сколько ни уговаривали — не хочет, так и бросили.
В эту минуту один из фельдшеров, наклонясь над раненым юношей, протянул ему кружку с водой. Истомленный жаждой, раненый в первое мгновенье протянул было к кружке свои запекшиеся, почерневшие губы, но вдруг, словно вспомнив что, злобно заскрежетал зубами и откинулся головой назад… Умирая
