– С вами хочет говорить какой-то доминиканский монах, господин, – объявила служанка.
Никлас Вигант обернулся. Сначала он смотрел перед собой, прищурившись. Затем его глаза широко распахнулись. Он заторопился к гостю с раскрытыми объятиями, но неожиданно остановился и уронил руки.
– Не может этого быть, – воскликнул он. – Отец Ксавье? Не верю своим глазам! Сколько лет, сколько зим! И нисколечки не постарели, клянусь! Бог ты мой, что привело вас к нам в Вену? Давно приехали? – Никлас Вигант снова раскрыл объятия, чтобы, как встарь, похлопать отца Ксавье по спине, а затем, обмениваясь рукопожатием, с такой силой сжать ему руку, чтобы на запястье проступили жилы, но в последний момент испугался своего порыва. Руки его бессильно упали. – Вы выглядите таким… достойным человеком. К тому же на вас опять эта черно-белая сутана, как и прежде.
Отец Ксавье положил конец неловкой ситуации, заведя руки за спину и склонив голову.
– Пятнадцать лет прошло, господин Вигант, – ответил он и ощутил гордость от того, что говорит почти без акцента. – А я по-прежнему тот, кем был и быть всегда хотел, – простой вассал святого Доминика.
– Усы и борода, – сказал Никлас Вигант. – Вот почему я вас не сразу узнал.
Отец Ксавье кивнул. Поросль на лице и для него самого была необычной. Он оставил узкие и острые, как лезвие ножа, усики над верхней губой; а под нижней губой, на подбородке, торчал пучок волос толщиной в большой палец, похожий на крабью клешню. У большинства людей такая бородка из-за нервного подергивания становилась жесткой, лохматилась и торчала внизу подбородка. Отец Ксавье не был склонен к нервному тику, однако был наблюдателен во всех отношениях и потому достиг подобной жесткости благодаря старательному использованию смальца. Он знал, что нет ничего более странного для лица монаха-доминиканца, нежели такое вот естественное «украшение», а потому девять из десяти человек ничего, кроме нее, не заметят и запомнят только ее, а не черты лица. В конце концов он отпустил ее для одного-единственного человека – мужчины на троне кайзера в Праге, чьим посредником перед Господом он некогда был. Отец Ксавье надеялся, что бородка сумеет ввести его в заблуждение.
Он никогда не задавался вопросом, почему так боится этого человека. Отец Ксавье не спрашивал, а анализировал и, поскольку тщательный анализ не помог ему разгадать сию загадку, просто постарался забыть об этой проблеме. Возможно, ответ заключался в том, что кайзер Рудольф боялся его, отца Ксавье (и поэтому его ненавидел), как никого другого на всем свете. Зачем же еще больше путать такого человека? Насколько сильнее может стать его страх? Отец Ксавье смутно догадывался, что, когда речь заходила о его собственной персоне, кайзер Рудольф, некогда с воплями улепетывавший в свои покои от детей и пожилых женщин, превращался в загнанного в угол зверя. Даже слабая мышь вступает в бой, если у нее не оказывается другого выхода. Впрочем, подобное поведение было так чуждо отцу Ксавье, что по-настоящему он понять его так и не смог, а потому снова подумал: «Человек боится больше всего того, что ему совершенно чуждо».
– Надеюсь, я не слишком не вовремя.
– Разумеется, нет, разве вы можете быть некстати? Оглянитесь вокруг: правда ведь, это большой и красивый дом? А знаете, какими деньгами я за него плачу? Дублонами, мой друг, испанскими дублонами. Пойдемте же, я хочу познакомить вас со своей женой.
Терезия Вигант скорчила приличествующую случаю любезную мину радушной хозяйки дома. Она скромно присела, но ее глаза быстро и жадно ощупывали фигуру отца Ксавье. Он улыбнулся про себя.
– El sol se esta levantando [15], – сказал он и отвесил легкий поклон. – Мне довелось много о вас слышать, но слова вашего супруга не в силах описать вашу красоту, как бы цветисты они ни были.
– Вы и вправду монах-доминиканец? – подозрительно уточнила Терезия Вигант.
Отец Ксавье, столкнувшись с такой неучтивостью, и бровью не повел.
– Телом, сердцем и душой, драгоценнейшая, – ответил он.
– Да славится Господь на небесах. Отец Ксавье, добро пожаловать в этот дом. Божий человек здесь так же необходим, как вода для брюквы.
Она схватила его руку и поцеловала, и отец Ксавье сразу догадался, как именно следует истолковывать голодное выражение ее глаз.
– Как мне кажется, Вена переняла еретические взгляды так называемых реформаторов, – заметил он.
– Благодаря вашему присутствию дом Вигантов станет тем амбаром, в котором будут храниться семена истинной веры.
– Боюсь, я не смогу задержаться надолго.
– Каждый день, проведенный здесь с вами, – как теплый весенний дождь для наших полей.
Взгляд Никласа Виганта метался от жены к отцу Ксавье и обратно. Отец Ксавье вспомнил, как торговец однажды рассказывал ему, что его жена родилась в доме вольного землевладельца, разбогатевшего на выращивании турецкой пшеницы. Крестьянин мог бы избавиться от памяти о своем происхождении, если бы приложил к тому достаточно усилий, но не от своей манеры выражаться.
– Как поживает ваш сын, друг мой? – поинтересовался отец Ксавье. Он улыбнулся Терезии Вигант. – Во время нашей последней встречи ваш супруг поведал мне, что Господь благословил вас ребенком. Разумеется, вслед за первым последовало множество других детей. Или у вас родилась девочка, господин Вигант?
Один-единственный взгляд на их лица помог ему угадать половину несчастья, посетившего дом его бывшего делового партнера. Он придал своему лицу смущенное выражение, но косточки на абаке в его сердце начали, пощелкивая, перемещаться из стороны в сторону.
– Простите, я и подумать не мог…
– Ребенок умер, – подтвердил его догадку Никлас Вигант. – Умер во время родов. Сегодня он уже стал бы юношей, думающим о том, чтобы обзавестись собственной семьей.
– Я сама чуть было не умерла во время родов, – прошипела Терезия Вигант. – Это неправда, что в его смерти есть моя вина.
– Я никогда этого не говорил, – возразил Никлас Вигант.
– После этого случая я больше не могла иметь детей, – заявила Терезия Вигант и уставилась на отца Ксавье.
– Терезия, пути Господни…
– Я никогда, ни единого раза не жаловалась на пути Господни!
– Точно, на Господни пути – нет, – вздохнул Никлас Вигант.
– Не подобает мне судить, как вашему гостю, – ни в коем случае, – поспешно вставил отец Ксавье.
Терезия Вигант снова пристально посмотрела на него.
– И все же, – заявила она, – рассудите! Вы знаете моего мужа дольше меня. И он всегда произносил ваше имя с величайшим почтением. Рассудите нас. Скажите ему: то, что он сделал, неправильно.
– Терезия, я прошу тебя! Отец Ксавье устал с дороги.
