- Что? - переспросила она, не поняв.
- Колесо, говорю! Обернется колесо, и те спицы, что внизу, станут вверху. Когда во главе страны горсть господ, имущих власть безраздельную, но причем никто из них в отдельности не ответственен за неудачу власти, то такая господа скоро погубит страну и погибнет сама. Так же, как пал Царьград от неверных, когда вельможи его усобицами истощили землю свою…
Василий Степаныч как-то первый узнал в ту пору о взятии Царьграда безбожным Магметом. Достал повесть, что привезли на Русь греческие попы, и читал у Борецких. И дивно и горестно было слушать про тысячи убиенных, про тщетное богатырство стратига Зустунея и самого царя греческого и конечное жалостное падение преславного града.
И в тот памятный день, стоя над рекой на круче, под небом в чередах бесконечно наплывающих облачных парусов, говорил Василий о том, что Русь одна осталась оплотом православной веры, и еще многое, и о судьбе, и о том, как надо понимать конец мира… Иное было непонятно, но жарко кружилась голова, и - сделать шаг, стать рядом, и так идти вместе до края неба, до конца дней!
Она не сделала этого шага ни тогда, ни после. Когда овдовел Василий Степаныч, был жив Борецкий. Когда умер Исак Андреич, Василия Степаныча уже не было, был инок Варлаам, удалившийся от мира…
Молодые нынце понимают ле, что оно: долг? «Боль - не укор»! А долг? А крест, от рождения данный? А правда? А Бог? А Новгород?
Тогда, в пятьдесят третьем, когда король Казимир с лестью присылывал, они не согласились, и Василий Степаныч тоже. А сейчас?
- Нет другого пути у нас, Василий, нет!
Но тогда и поставление Пимен должен принять от литовского митрополита, а, значит, все толки о том, что они отступают от православия… Как ей решить, как вести себя в тягостном разговоре с Пименом? Он, Василий, один мог посоветовать, остеречь, направить. Он - в земле.
Пимена Марфа приняла в том же своем особом покое, тесном от дорогой утвари, где разговаривала с сыном, подале от лишних глаз.
Окна были уже занавешаны тафтяным покрывалом, зажжены свечи ярого воску в кованых высоких ставниках. В их легко колеблемом свете мерцали кованые чаши новгородской работы, серебряные узкогорлые кавказские кувшины и поливная персидская глазурь на полице, мерцал тяжелый полог из той же пестроцветной тафты над резной кроватью, скрывавший пышную постель боярыни с грудою подушек и соболиным одеялом. Пламя свечей отражалось и в жженых золотом узорах на кружевной железной оковке дубовых и кипарисовых сундуков, золотило изразчатую муравленую печь и украшенную самоцветами скань древних окладов небольшой палатной божницы. По стенам стояли, кроме того, расписные закрытые поставцы с книгами, а близ постели - точеный налой для чтения и письма. Читала Борецкая обычно вечерами, отходя ко сну, и потому книги держала у себя, в спальном покое.
Марфа сидела в своем резном выгнутом кресле, кутаясь в невесомый широкий плат, привезенный из Индийской земли. Другое резное кресло ожидало Пимена. На стольце перед нею стоял, уже приготовленный, столовый прибор на двоих из тонкого черненого серебра, серебряные двоезубые вилки, лжицы и ножи с костяными рукоятками в виде рыб, мед и малиновый квас в кувшинах, засахаренные фрукты, тонко нарезанная копченая севрюга на тарели, масло, хлеб, сыр, свежая морошка и яблоки. Подавала, тоже чтоб избежать лишних глаз, одна Пиша.
Пимен вошел стремительный, невесомый. Благословив боярыню, уселся в предложенное кресло. Ополоснув руки под серебряным рукомоем, приступили к трапезе. Закусывая, всесильный ключник зорко приглядывался к Борецкой - чем-то озабочена!
Сперва перемолвили об Ионе. Владыка не вставал, но все не хотел умирать и, о сю пору, уже на одре смертном, не мог решиться назначить Пимена восприемником. («А ежели и не назначит? Нет, быть того не должно, не может Иона пойти на такое! Ведь не пораз уже и оставлял за себя Пимена. Все дела сейчас ведет всесильный ключник. Захоти, и то - некого боле!»)
- С королем литовским как порешили бояре? - спросил Пимен, остро взглянув на Борецкую.
(«Да, некого больше! А Пимена не нужно и уговаривать. Сам рвется к власти. Сам враг Москвы. Пимен - друг».) Марфа ответила просто:
- Молодым сказано. Приняли. Старейших сама соберу. Надо, чтобы вече решило, и черные люди…
- Деньги? - понял Пимен.
- Да.
- Много?
- Селезнев с Арзубьевым говорят: тысячу рублев.
- Владыку не уговорить… Придется брать своей волей, мне самому, из софийской казны!
- Будущему архиепископу проститце!
- А ежели нет?
(«Боишься!» - подумала Марфа, усмехаясь.)
- Все мы один жеребий мечем: паки ли московськой меч, а наши головы! Митрополита Филиппа послание чла, - возвысила голос Марфа, выпрямляясь в кресле. - Обвиняет нас в отпадении от истинной веры! Ты-то что скажешь?
Глаза Пимена загорелись темным огнем:
- Истинная вера! Московская митрополия в руке великого князя, что тот скажет, то и будет! И о Флорентийском соборе не митрополит, а Василий Василич решал. Доколь был Григорий митрополитом Волынским и Киевским, пото был Литве митрополит, а ныне митрополитом русским наречен от самого патриарха цареградского! А и сама церковь новгородская издревле истинного православия свет поведает! Еще апостол Андрей, пребывая в пределах северных и дивяхуся баням новгородским, предрек величие духовное не московской, но нашей земле! София новгородская первой после Софии киевской созиждена. В ней же имамы гробы князей великих, Владимира Ярославича и инех, одержавших и боронивших землю Русскую, а такожде чудотворящие гробы иерархов преславных! Чем была Москва, и чем был Новгород при Великом Владимире, иже крести землю Русскую, при великих князьях - Ярославле и Мономахе? Достоит и то спросить, законно ли, что митрополит русский не во Владимире, а на Москве вселилсе? Архиепископ Василий ризы крещатые и белый клобук получил от самого патриарха цареградского, и владыка Моисей тож!
- Послание митрополита Филиппа читают по церквам? - вопросила Марфа.
Пимен насупился. Невзирая на его прещения многократные, послание Филиппа все же чли, и ропот в простецах, неискушенных в тайностях богословия, возбуждался.
- Еще с тем приидох, дабы пособила обуздать мирскую властью тех попов, что власти духовной не приемлют и к нашему увещеванию глухи! - отвечал Пимен.
Он назвал особо дерзостных, и Борецкая обещала добиться, чтобы им перестали давать ругу - жалованье от города.
- За прилежание к Москве пущай Москва и платит, а не Господин Великий Новгород!
- Еще хотел сказать о Зосиме, старце соловецком.
Марфа усмехнулась недобро:
- И у тебя был?
- Был и у самого владыки, был и у иных многих! Архимандрит Феодосий молит за него.
- Он-то почто?
- Монастыри - опора дома Святой Софии. Многие из тех, кто утеснитель был монашеству, под старость приют находили в утесняемых ими обителях! Не одною властью, но и верой утверждается Новгород!
Марфа молчала.
- Не одни духовные лица, но и бояре многие сим озабочены! - прибавил Пимен.
- Захария, поди?
- И Захарий Григорьевич тоже.
- Захарий любит дарить, коли не свое! Поди, и весь Новгород Ивану подарит, свои бы вотчииы оборонить!
- Во дни, когда нужно единение граду, отпихивать от себя обители божьи неразумно! Архимандрит Феодосий стоит за хиротонисанье Зосимы. Когда же сей станет игуменом Соловецкой обители, достойно ли его отгонять от порога?!
- Иван-то Лукинич что сказал ему?
- Как владельцы земель решат.
- Ин добро, что без меня мое покуда дарить не хотят!
- Мой кроткий совет - примириться! Всякий дар церкви - угоден Господу! А деньги будут. Возьму своею волей из софийской казны.
- Ладно, подумаю. Может, и созову на пир. («Выходил свое, «угодник»! Захару, и тому угодил!»)
- При великом деле и малый камень на пути помеха. Лучше с дороги убрать, чем споткнуться о него! - прибавил Пимен, подымаясь.
Перед сном Марфа прошла в иконный покой, помолилась: «…Дух добр созижди во мне и очисти разум мой от всякия скверны, и гнева, и нелюбия к ближнему своему…»
Уже укладываясь в постель, она придержала Пишу, помогавшую ей разоболокаться.
- Что, государыня моя?
- Опросинья еще у тебя?
- Отослали.
- Митя не был у нее?
- Нет, Митрий Исакович уехал до того и не возвращалсе.
(«Хоть тут-то послушался матери!»)
- Ты, старая, тоже за старца? Говори правду!
- А как сказать! Старец божий, грех ить прогнать от порога, нищего не гоним!
Марфа тяжело вздохнула, поворотилась в постели, подумала: «В самом деле, грех! Жалко, а придется подарить острова…»
Глава 7
Отвезти Опросинью в Кострицу приказано было Тимофею, или Тимохе Язю, одинокому мужику из дворовых, которого и до того почасту посылали то туда, то сюда с разными поручениями.
Тимоху вызвал ключник, Иев Потапыч, и угрюмо приказал:
