Читаем без скачивания Кавказский принц - Андрей Величко

– Восемнадцать тысяч фунтов за штуку.

Судя по виду офицера, загнул я крепко. Однако тот быстро справился с собой и сказал, что передаст мои предложения по инстанции. Гоша, глядя на мою коммерцию, тихо веселился.

– Сам-то чего не продаешь свои этажерки? – обижено спросил я.

– "Ноблесс облидж", – слышал такие слова? – осведомилось его высочество. – Это дома я могу творить что хочу, а здесь нельзя ронять авторитет русского принца низким торгашеством. И что ты жалуешься – у тебя же замечательно получается!

Три дня в Лондоне прошли буднично. Я поискал Бейкер-стрит, но не нашел, а потом в основном спал – единственный англичанин, с которым я хотел бы встретиться, Конан-Дойль, сейчас был в Южной Африке. Гоша с Машей побывали на паре приемов – не королевских, в связи с болезнью Виктории их не было. А в общем, всем уже хотелось домой, в Россию.

Глава 11

– Р-р-р– хлоп-хлоп-чих… Несчастный мотор наконец заглох. Последние два часа он, правда, толком и не работал, а мучился, но испытание надо было довести до конца. Мы с Густавом подошли к закрепленному на стенде пытуемому.

– Шестьдесят два часа! – с гордостью сказал Густав. – И еще четыре с потерей мощности. Смело можно вписывать в регламент пятьдесят часов до капремонта.

– Поздравляю! Думаю, теперь счетверенный вариант ждать осталось недолго, – предположил я.

Наш новый мотор представлял из себя, собственно, два старых друг над другом с редуктором между ними, его называли "двойкой". Кроме того, был еще вариант, когда те же два спаривались последовательно, цилиндрами друг за другом. Две таких спарки вертикально и опять же с расположенным в центре редуктором называли "четверкой", но он еще не был готов. Восемь цилиндров, мощностью в сто шестьдесят сил и весом сто сорок килограмм. Это был конец нашей двухтактной программы, дальнейшие разработки предполагались только в области четырех тактов. Собственно, я потому и раздавал движки с такой легкостью, что их схема представляла собой тупиковую ветвь развития. Ну, вылизав конструкцию (а вылизывание процесс дорогой и долгий), можно, наверное, будет получить сил двести, а то и двести пятьдесят при мизерном ресурсе. И все. А получив прототипы, наши заграничные друзья по логике должны были теперь все силы бросить на совершенствование именно двухтактных двигателей.

Дальше мой путь лежал в заготовительный цех авиазавода. Собственно, заготовительным была только его четверть, дальше дорогу преграждала внутренняя вахта. Я показал пропуск. Изучив его, словно видел в первый раз, а не в сто какой-то, дежурный вернул картонку мне и дал команду открыть дверь. Я вошел в загцех-два. Тут в обстановке полной секретности собирались первые настоящие самолеты – сразу четыре параллельно. Три учебных двухместных и один боевой одноместный. Именно вокруг остова одноместного фюзеляжа кучковались два бывших студента, а ныне главные конструкторы Миронов и Гольденберг.

– Неудобно залезать, – пожаловался Саша Миронов, выкарабкиваясь из кабины. – На бумаге как-то незаметно было, а тут видно – слишком низко центроплан, и мешают его подкосы.

– Ну-ка, дайте я попробую… Нет, ребята, это вам неудобно, а мне просто мучительно. Так что придется с одной стороны вместо прямой рейки поставить фигурную деталь из фанеры, чтобы опустить борт миллиметров на двести, вот примерно такую, – я быстро набросал рисунок, – а поднимать центроплан нельзя. Кстати, я вот что хотел сказать. Закончите компоновку кабины, посидите там каждый часов по шесть – восемь, а потом подумайте, как сделать этот процесс менее похожим на пытку. Так сходу какие-нибудь мелочи можно пропустить, а пилоты за вас потом расплачивайся (это я вспомнил свои страдания в перелете Париж – Кале). Кстати, надо в полу кабины предусмотреть лючок-писсуар и испробовать его на удобство пользования. Что смеетесь, начнут пилоты тяги управления или проводку обоссывать – какими словами они вас помянут?

Такой роскоши, как сначала полностью спроектировать самолет, а потом его построить, мы себе позволить не могли. Доводка мелочей и постройка шли одновременно.

Из заготовительного цеха я зашел в сборочный. Там все было нормально, "Святогоры" шли уже без каких-либо доработок, серийные. Армия заказала нам десять штук. Поторговавшись, пришли к выводу, что в цену аппарата, те самые пятнадцать тысяч рублей, входят подготовка пилота, летнаба и механика для каждого. Как раз скоро должен быть первый выпуск летной школы (обучение пять месяцев), и можно было делать новый набор. Понятно, что все пилоты первого выпуска становятся инструкторами. С флотом шли переговоры о совместных учениях с реальной бомбардировкой какого-нибудь старого корабля в качестве мишени. В общем, дело шло к тому, что по крайней мере в России авиация начинала получать хоть какое-то признание.

Закончив обход, я отправился к себе в кабинет, пора прикидывать контуры нового самолета. По замыслу это было что-то вроде антоновской "Пчелки", только поменьше – двухмоторный подкосный высокоплан. По идее, этот аппарат на небольшое расстояние сможет нести полтонны бомб, а на приличное – килограмм триста. И сбросить их с пикирования, понятно, иначе он никому не нужен. Вот я и прикидывал, какая получится картина, если крыло крепить не на стойках, а просто положить сверху на фюзеляж – создадут ли в этом случае подкосы достаточную прочность? Вроде выходило, что создадут. От расчетов меня отвлек секретарь, сообщивший, что ко мне посетитель, причем его фамилию я вроде недавно слышал.

– Запускайте.

Опа, на ловца и зверь бежит. Ко мне пришел бригадир с нервюрного участка. Я глянул в свой склерозник – да, он самый, Михеев Илья Андреевич. Он обратил на себя мое внимание, когда вдруг участок прекратил гнать брак. Более того, нервюры имели даже меньший разброс, чем требовала документация! Выяснилось, что свеженазначенный бригадир внедрил что-то вроде конвейера, каждый столяр делал одну-две операции. И еще он, помнится, говорил, что на склейку нервюр можно посадить женщин, так как они аккуратнее. Мне еще подумалось, что через некоторое время его можно двигать на повышение.

– Здравствуйте, господин Михеев. Я вас внимательно слушаю.

– Здравствуйте, господин Найденов. Тут вот какое дело… – он слегка замялся, – в общем, я насчет оплаты труда наших женщин. Заранее прошу прощения, что лезу не в свое дело, но так нельзя. Они работают лучше многих мужчин…

– Если работают лучше, то, конечно, и получать должны больше. Какие конкретно цифры вы предлагаете?

Еще не кончив фразу, я понял, что говорю, похоже, не то – Михеев смотрел на меня с немалым изумлением. Я заинтересовался.

– В чем тут дело? Что, если они станут получать больше мужчин, это может вызвать… э-э-э… нежелательные настроения в бригаде?

– Так ведь они получают вдвое меньше! – выпалил Михеев.

Вот те раз, какие интересные новости иногда приходится узнавать о своем заводе, – подумал я. Но ситуация наводила на некоторые размышления, оставалось кое-что уточнить.

– То есть вы, господин Михеев, считаете, что повышение оплаты поднимет качество работы ваших женщин? Количество ведь определяется не ими.

Михеев опустил глаза, но потом, видимо, решился:

– Нет, не поднимет. Они и сейчас работают так хорошо, как могут. Но… это несправедливо!

Ага, у человека есть чувство справедливости. Кроме того, есть организаторские способности и авторитет среди рабочих. Попробую-ка я экспромтом воплотить в жизнь одну свою задумку – ежу понятно, что на наших заводах, как и везде по России, скоро прорежется рабочее движение самых разнообразных толков. И раз уж это явление нельзя предотвратить, то, в соответствии с комсомольскими заветами моей юности, его надо возглавить. А потенциальный возглавитель – вот он, сам пришел.

– Скажите, господин Михеев, вам знаком термин "тред-юнион"? Или, если по-русски, "профсоюз"?

– Знаком, – насторожился он.

– Тогда подумайте вот о чем. Вопрос с вашими женщинами мы решим прямо сейчас – то есть вы скажете, сколько им надо платить, и я распоряжусь. Но это ведь не единственная… говоря вашими словами, несправедливость на нашем заводе. И администрация про многие такие вещи может просто не знать. Кроме того, эта администрация еще может считать, что так и надо – возможно, ошибочно. В принципе любой работник завода имеет возможность записаться ко мне на прием и, придя, начать качать права (Михеев недоуменно поднял брови; следи за речью, осёл, мысленно сказал я себе). Может – но скорее всего не придет. Но если явится хотя бы каждый десятый, у меня просто не хватит времени выслушать всех – раз, и их пожелания будут противоречить друг другу – два. Вы согласны?

– В общих чертах да…

– А отсюда вывод – нужен какой-то орган для защиты интересов рабочих перед администрацией. И лучше, если рабочие его сами сформируют, их же интересы, в конце концов. Например, тот самый профсоюз.