Потешались мы над ним вовсю. Мисс Фэнни Туинклер видеть его не могла, а мы внушили Фэггу, что она к нему неравнодушна, и посылали ему угощение и книжки, уверяя, что все это идет из ее каюты. Надо было видеть это великолепное зрелище, когда Фэгг явился благодарить мисс Фэнни, заикаясь и еле стоя на ногах от приступов морской болезни! Ух, как она разошлась, как она его распекала с высоты собственного величия! «Что твоя Медора», — сказал Рэтлер. Рэтлер всего Байрона знал наизусть. Бедняжку Фэгга здорово тогда подвели! Правда, он проглотил обиду, и когда Рэтлер заболел в Вальпарайсо, наш Фэгг ухаживал за ним день и ночь. Так что, видите, человек он был добрый, но тряпка и мямля.
Фэгг ничего не смыслил в поэзии. Помню, сидит он, бывало, чурбан чурбаном и чинит одежду, в то время как Рэтлер декламирует бессмертное обращение Байрона к океану. И однажды этот чудак совершенно серьезно спросил Рэтлера, не мучился ли Байрон морской болезнью. Не помню, что именно Рэтлер ответил, но мы просто катались от хохота, да, наверное, было над чем — Рэтлер за словом в карман не лазил.
Когда «Небоскреб» пришел в Сан-Франциско, был устроен «пир». Мы решили увековечить это событие и праздновать его ежегодно. К Фэггу, конечно, это не относилось. Он ведь был палубным пассажиром, а вы сами понимаете, раз уж сошли на берег, надо каждого немножечко поставить на свое место. Но в тот день старик Фэгг, как мы его прозвали, — кстати, ему было всего-навсего двадцать пять лет — просто уморил нас. Он, видите ли, воображал, что сможет дойти пешком до Сакраменто, и отправился в поход. Мы же, остальные, прекрасно провели время, потом пожали друг другу руки и разошлись кто куда.
Боже мой! Прошло каких-нибудь восемь лет, и многие из тех, чьи руки соединялись тогда в дружеском пожатии, теперь сжимали их в кулаки или шарили украдкой друг у друга в карманах. На следующий год обеда мы не устраивали, это я знаю наверное, потому что молодой Баркер клялся, что нипочем не сядет за стол с таким подлецом, как Миксер, а Ниблс, который, бывало, занимал в Вальпарайсо деньги у молодого Стабса, работавшего тогда официантом в ресторане, теперь не желал встречаться с подобной публикой.
Купив в 1854 году несколько акций «Шахты Койот» в Маггинсвилле, я задумал съездить туда и посмотреть, что там делается. Остановился я в «Эмпайр-отеле» и, пообедав, взял лошадь, объехал весь город и отправился к месту разработок. Мне посоветовали обратиться к одному из тех молодчиков, которых газеты обычно называют «наш сведущий информатор» и которым в немноголюдных общинах по молчаливому согласию предоставляется право отвечать на все вопросы. Привычка позволяла ему разговаривать во время работы без всякого ущерба как для дела, так и для беседы. Он познакомил меня с историей заявки и добавил:
— Понимаете, незнакомец (он обращался к поднимавшемуся прямо перед ним береговому откосу), золото на этой заявке мы добудем (тут его кирка поставила запятую), но прежний вла-де-лец (это слово появилось на свет божий вместе с острым концом кирки) был человек нестóящий (сильный удар киркой в знак точки). Новичок в этом деле, здешние ребята живо оттягали у него заявку. — Конец фразы был обращен к шляпе, которую он снял, чтобы вытереть свое мужественное чело красным шелковым платком.
Я спросил, кто был прежний владелец.
— Его звали Фэгг.
Я отправился к Фэггу. Он немного постарел и стал еще невзрачнее. «Пришлось здорово поработать, — говорил Фэгг, — сейчас дела идут так — ни шатко, ни валко». Он мне очень тогда понравился, и я даже отнесся к нему довольно покровительственно. Потому ли мне захотелось приласкать его, что я уже переставал доверяться таким людям, как Рэтлер и Миксер, говорить здесь, пожалуй, не стоит.
Вы помните, какой крах потерпела «Шахта Койот» и как это ударило нас, акционеров, по карману? Так вот, первые же известия, которые вскоре дошли до меня, говорили о том, что Рэтлер — раньше один из самых крупных акционеров — поступил барменом к хозяину Маггинсвиллской гостиницы и что Фэггу здорово повезло, и он не знает, куда девать деньги. Все это мне рассказал Миксер, ездивший в Маггинсвилл улаживать дела; кроме того, он говорил, будто Фэггу приглянулась дочка хозяина той самой гостиницы. Потом из разговоров и из писем я узнал, что старик Робин — хозяин гостиницы — задумал выдать дочку за Фэгга. Нелли была хорошенькая, пухленькая дурочка, готовая выйти замуж по первому слову отца. Я решил, что для Фзгга будет неплохо, если он женится и осядет на месте; что, может быть, с женатым с ним будут больше считаться. И вот в один прекрасный день я собрался в Маггинсвилл, посмотреть, как обстоят дела.
Мне было страх как приятно, когда виски подал мне Рэтлер, тот веселый, блистательный, непобедимый Рэтлер, который два года назад все норовил покрикивать на меня. Я заговорил с ним о старике Фэгге и Нелли в расчете на то, что тема эта будет для него не из приятных. Фэгга он всегда недолюбливал, и уверен — так он мне сам сказал, — что и Нелли относится к нему не лучше. А у нее есть на примете кто-нибудь другой? Рэтлер повернулся к зеркалу, висевшему за стойкой, и расчесал свою шевелюру. Я понял этого самодовольного молодчика. Надо предостеречь Фэгга и сказать, чтобы он не терял времени даром.
Мы долго говорили с ним. По всему было видно, что беднягу просто огорошили мои слова. Он вздыхал, обещал набраться храбрости и подвести дело к решительному разговору. Нелли была славная девушка, и я думаю, она даже уважала ненавязчивого Фэгга. Но ее воображение уже пленили весьма сомнительные достоинства Рэтлера, броские и не лишенные приятности. Вряд ли Нелли была намного хуже нас с вами, все мы склонны судить о своих знакомых больше по их внешним качествам, чем по внутренним достоинствам. Эдак и хлопот меньше и гораздо удобнее, если не считать тех случаев, когда нам хочется твердо верить в друга. У женщин дело осложняется еще тем, что они сразу заинтересовываются человеком, а тогда, сами знаете, о здравых суждениях не может быть и речи. Вот что следовало знать старику Фэггу, будь он человеком стóящим. Но он был человек нестóящий. И тем хуже для него.
Прошло несколько месяцев. Я сидел у себя в конторе, как вдруг появляется старик Фэгг. Меня удивило это посещение, но мы заговорили с ним о том о сем совершенно машинально, как говорят люди, у которых другое на уме, а им приходится добираться до сути дела вот с такими церемониями. После одной из пауз Фэгг сказал своим обычным тоном:
— А я собрался на родину.
— На родину?
— Да. Решил, знаете ли, съездить на Восток, к Атлантическому. А с вами я пришел повидаться, потому что у меня ведь есть кое-какая собственность здесь, я выправил вам доверенность на ведение моих дел и хочу оставить у вас кое-какие бумаги. Вы согласитесь взять все это на свое попечение?
