— Ах, если бы он только был в моих руках!
— Ах, в самом деле, если бы только он был в ваших руках! — иронически передразнил его Росас. — Надо быть очень ловким и проворным, для того чтобы захватить унитария, — я готов биться об заклад, что его не разыщут.
— Я буду искать его даже в аду, если только это будет нужно! — воскликнул Китиньо. — Прошу извинения у вашего превосходительства и доньи Мануэлы.
— Да, кто его найдет?
— Я, по крайней мере, я на это надеюсь.
— Да, надо, чтобы вы его разыскали мне, потому что бумаги, которые он имел при себе, вероятно, чрезвычайно важны.
— Пусть ваше превосходительство не беспокоится, я его разыщу, и тогда посмотрим, уйдет ли он от меня!
— Мануэла, позови Корвалана.
— Кордова должен знать, как его звали, и если вашему превосходительству угодно…
— Повидайте Кордову, порасспросите его, скажите, не нужно вам чего-нибудь лично для вас?
— Сейчас мне ничего не нужно, сеньор. Я служу вашему превосходительству своей жизнью и рад в любое время отдать ее за вас, когда вы только того пожелаете. Ваше превосходительство нам уже достаточно того, что защищает нас от унитариев.
— Возьмите это, Китиньо, и отнесите вашей семье, — сказал генерал, доставая из кармана своей куртки сверток банковых билетов и вручая их бандиту.
— Я беру эти деньги только потому, что ваше превосходительство заставляет меня взять их, — сказал он.
— Служите верно федерации, друг.
— Я служу вашему превосходительству, потому что федерация — это вы и донья Мануэла.
— Ну хорошо, хорошо, разыщите Кордову. Не хотите ли вы еще вина?
— Нет, благодарю, я уже выпил достаточно.
— Ну, тогда отправляйтесь с Богом! — проговорил Росас, протянув руку Китиньо.
— Она у меня грязная, не совсем чистая! — сконфуженно пробормотал командир, не решаясь дать Росасу свою окровавленную руку.
— Подойдите поближе, друг мой, и не смущайтесь, ведь это кровь унитариев. — И как бы испытывая особое наслаждение от прикосновения к этой руке, Росас удержал ее довольно долго в своей, дружески пожимая.
— Ну, идите с Богом, Китиньо. Тот откланялся и вышел.
Росас проводил его глазами, в которых светилось какое-то странное, непонятное выражение. Он, так сказать, любовался и как бы измерял силу этого человека, который действовал исключительно под влиянием его воли. Все эти грязные подонки общества, выведенные из грязи и трущоб на свет божий этим тираном, чтобы сделать из них орудия своей власти, все они были давно приучены им к безусловному повиновению.
И в страшный час, когда несчастный Буэнос-Айрес переживал агонию своей свободы, прав и законов, Росас, мессия этой подлой черни и яркий представитель самого возмутительного абсолютизма, действительно, был желанным вождем темной черни, фанатичной и невежественной, которую он грозно гнул под свое железное иго, и Китиньо, это чудовище, едва ли имевшее в себе что-либо человеческое, был одним их тех, кто с окровавленными руками воспевал своего вождя и повелителя.
— Спокойной ночи, донья Мануэла! — сказал Китиньо, повстречав ее, когда она возвращалась вместе с Корваланом в кабинет отца.
— Спокойной ночи, — ответила она, прячась за Корвалана и сторонясь как можно дальше от него, как будто она опасалась прикосновения этого чудовища, от которого еще пахло свежей человеческой кровью.
— Корвалан, — приказал Росас, — пойдите и приведите сюда сейчас же Викторику.
— Он только что прибыл и находится в бюро, лишь несколько минут тому назад он у меня осведомлялся, не соблаговолит ли ваше превосходительство принять его.
— Пусть идет.
— Я пойду позову его.
— Нет, подождите. После того как вы пошлете сюда Викторику, садитесь сами на коня и, не теряя ни минуты, скачите к английскому консулу, там вызовите его самого и скажите ему, что мне сейчас необходимо переговорить с ним, что я прошу его немедленно приехать ко мне.
— А если он спит?
— Пусть его разбудят.
Корвалан низко поклонился и вышел, поправляя на ходу свой красный шелковый пояс.
— Чего это вы, ваше преподобие, изволили так сильно испугаться? — спросил Росас, обращаясь к мулату, — придвиньтесь же к столу, вы там точно паук прилепились к стене. Итак, чего вы испугались?
— Его руки, — отвечал падре Вигуа, с нескрываемым облегчением придвигаясь к столу, когда бандит вышел.
— Дурак! — проворчал в бороду Росас. — А ты, Мануэла, ты не совсем здорова, кажется?
— Нет, почему вы так думаете, татита?
— Да питому, что я заметил, что тебе было не совсем по себе, пока здесь был Китиньо.
— Но ведь ты видел?
— Я все вижу, но ты должна уметь скрывать. Для таких людей, как тот который сейчас вышел, нужна здоровая дубина, это их сразу делает приниженными, кроткими, а легкие уколы заставляют их вскочить как от укуса змеи.
— Мне было страшно, сеньор.
— Страшно! — презрительно уронил Росас, — я этого мерзавца одним взглядом могу уничтожить.
— Мне был страшен не он, меня испугало то, что он сделал.
— То, что он сделал, он сделал для твоей и моей безопасности; никогда не истолковывай иначе то, что тебе придется видеть и слышать здесь; я хочу, чтобы эти люди понимали меня и знали, что я хочу чтобы они беспрекословно исполняли то, что я от них потребую, только тогда я буду этим доволен. И ты должна быть этим довольна и стараться приобрести среди них популярность, во-первых, потому, что это в твоих интересах, а во-вторых, потому, что я тебе это приказываю. Войдите, Викторика, войдите, — продолжал он, обращаясь в сторону двери, за которой послышался шум мужских шагов.
ГЛАВА IX. Дон Бернардо Викторика
Сеньор дон Бернардо Викторика, начальник полиции Ресторадора законов, вошел в столовую Росаса.
Это был человек лет пятидесяти, среднего роста, плотного телосложения. В волосах его было много седины, лицо медно-красного цвета, широкий, очень выпуклый, нависший над густыми бровями лоб и маленькие, темные, чрезвычайно блестящие, бегающие глаза, лукавый бойкий взгляд, да две глубокие борозды морщин от ноздрей до углов рта придавали этому лицу злое, жестокое и притом старческое выражение. Казалось, это лицо состарилось не столько под влиянием страстей, сколько под влиянием прожитых лет, и никогда оно не оживлялось приветливой человеческой улыбкой.
Одет он был в черные брюки, синюю куртку и ярко-красный жилет. Вокруг высокой тульи шляпы обвивалась широкая полоса ярко-красного крепа, знак траура по умершей супруге Ресторадора. В руке у него был короткий, но толстый хлыст с серебряной рукояткой.
Поклонившись почтительно, но без жеманства, Росасу и его дочери, он сел по приглашению хозяина на тот самый стул, на котором раньше сидел Китиньо.
