Читаем без скачивания Диверсанты Его Величества. «Рука бойцов колоть устала...» - Сергей Шкенёв

— А мы не помешаем, ваше благородие, — вмешался Кузьма. — Выручим — «кулибинок»-то совсем не слышно, только французы палят. У наших голос басовитый, а те как моськи лают.

— Точно говорю — на помощь спешить надо, — оживился бывший поляк. — А винтовок не слыхать, потому что патроны кончились.

— Тогда седлаем, — решил Давыдов. — Бей их в песи, круши в хузары!

— Точно! — Пшемоцкий покосился на командирского денщика и заржал во весь голос: — Покажем супостату кузькину матку бозку!

К месту побоища не успели совсем чуть-чуть. Или успели вовремя, если посмотреть на ситуацию с другой стороны — маленький отряд из трех человек вылетел на место разыгравшейся трагедии в самый последний момент, и Денис Васильевич с ходу стоптал конем солдата в синем мундире, попытавшегося поднять ружье. Немного приотставшему Пшемоцкому повезло больше, и сейчас он крутился в седле, схватившись одновременно с двумя французскими гусарами. Но Кузьма не одобрил развлечения Сигизмунда Каземировича и несколькими выстрелами лишил того соперников.

— Что творишь, мерзавец? — оставшийся без соперников Пшемоцкий зло оскалился и поднял коня на дыбы. — Да я тебя сейчас…

— А ну прекратить! — Давыдов погрозил бывшему шляхтичу кулаком, спешился и склонился над сбитым с ног французом. — Смотрите-ка, вроде бы живой.

— Добейте!

— Экий вы кровожадный, — усмехнулся капитан-лейтенант. — Что за манеры, Сигизмунд Каземирович?

В это время пленник открыл глаза и закашлялся. Струйка крови из уголка рта пробежала по многодневной щетине.

— Не жилец, сломанные ребра все унутрях проткнули, — заключил Кузьма и вернулся к увлекательному занятию, заключавшемуся в потрошении солдатских ранцев. — Может, и вправду добить? Не дело, когда христианская душа мучается.

— Не умничай! Воды ему дай.

— А разве можно?

— Ему уже все можно.

Петров немного поворчал, стараясь, чтобы командир этого не услышал, и протянул вместительную флягу. Судя по запаху, совсем не с водой. Но живительная влага помогла, и француз заговорил.

Его рассказ удивил Дениса Васильевича. Выяснилось, что ни партизаны и ни русская регулярная армия не являлись целью батальона наполеоновской гвардии. Наоборот, они атаковали своих собратьев по оружию, если так можно выразиться, с одной-единственной целью — добыть пропитание. Оголодавшие «старые ворчуны» положили глаз на гусарских лошадей, но справедливое требование пустить десяток-другой на жаркое встретило непонимание, результатом чего стала ожесточенная битва с печальным исходом для обеих противоборствующих сторон. Гвардейцы неплохо держались против кавалерии, разменивая жизнь на жизнь, а уцелевшие…

Тут француз прервал повествование и улыбнулся через силу:

— Я рад, что умираю от руки русского офицера, месье.

— Конские копыта не слишком-то похожи на мои руки, — возразил Давыдов.

— Знаю… Но вы же не откажете в милосердии?

Проявлять милосердие не пришлось, наполеоновский гвардеец умер сам во время сильного приступа кашля. Капитан-лейтенант закрыл покойнику глаза и окликнул денщика:

— Кузьма, похоронить нужно.

— Всех? — охнул партизан и обвел взглядом поле: — Да их тут тысячи три, ваше благородие.

— Нет, только этого.

— А зачем?

— Так нужно.

Если Кузьма и не удовлетворился столь кратким объяснением, то виду не подал. Начальство для того и создано умным, чтобы глупостями вырабатывать у подчиненных привычку к выполнению приказов беспрекословно, точно и в срок. А далее солдат уже действует, не рассуждая и не сомневаясь. Вроде бы такая метода называется тренировкой? Или дрессировкой, что очень похоже.

Пшемоцкий же в задумчивости ходил по полю боя, подмечая о многом говорящие мелочи. Не ахти какой богатый опыт, но все же он позволяет увидеть болезненную худобу мертвых солдат, торчащие ребра давно не знавших овса лошадей, рваные мундиры, стоптанные сапоги с дырявыми подошвами. Сердце бывшего поляка кольнуло чувством неведомой доселе жалости… Неужели у всех этих людей на роду было написано явиться сюда и умереть? За что такая страшная судьба? Чем ее прогневал вот тот гусар с юношеским пушком на изуродованном штыковым ударом лице?

— Привыкаете к масштабам? — Капитан-лейтенант подошел неслышно, и Пшемоцкий вздрогнул от внезапно прозвучавшего вопроса. — Наши налеты на обозы не имели такого размаха, а тут целое батальное полотно.

— Дико и страшно… — Сигизмунд Каземирович обернулся к Давыдову, ожидая от того если не поддержки, то хотя бы понимания.

— А меня сей вид радует.

— Труп врага всегда хорошо пахнет?

— Не нужно высоких слов и древних цитат. Римляне ничего не понимали в защите Отечества, являясь по сути своей агрессивным государством, и нюхали совсем другие трупы. Здесь более подходят слова князя Александра Невского.

— Может быть, — не стал спорить Пшемоцкий. — Но они же воевали друг с другом! Я не римлян имею в виду. Это трагическая ошибка!

— Скорее тут блестящая стратегия князя Кутузова. Нанесение потерь вражеской армии без соприкосновения с ней есть высшая мудрость полководца. Погодите, к зиме еще людоедство увидим. Так что рекомендую больше не пробовать трофейную колбасу, а то мало ли чего…

— Вы так спокойно об этом говорите?

— А почему я должен беспокоиться? И бросьте шляхетские привычки, Сигизмунд Каземирович, они русскому человеку не к лицу. Наша задача состоит вовсе не в победе над противником…

— А в чем же?

— В его уничтожении. Как говорится, почувствуйте разницу.

— Но разве это благородно?

— Что может быть благороднее защиты Родины?

— Иезуитством попахивает…

— Патриотизм, Сигизмунд Каземирович, исключительно он один. И малая толика прагматизма, куда уж без него.

ГЛАВА 9

Капитан Иван Лопухин погрозил кулаком каркающим над головой воронам, но более решительных действий против них предпринимать не стал. Черные бестии со вчерашнего дня кружат огромной стаей, и совершенно не хочется повторить подвиг младшего сержанта Воейкова, давеча решившего спугнуть птиц пистолетным выстрелом. Бабахнул и тут же был подвергнут жесточайшей бомбардировке. Печальный итог…

— А скажи мне, друг Теодор, — начальник штаба батальона забрал у командира лопату, которой тот орудовал с ловкостью, указывающей на многолетнюю привычку, — вот скажи мне, Федя… Не слишком ли мало одной нашей дивизии против всей Наполеоновой армии?

— Да сколько той армии осталось? — легкомысленно отмахнулся майор Толстой и достал из кармана трубку. — И потом, Ваня, твой бледный вид решительно нарушает всякую маскировку.

— На себя посмотри, красавчик, — нервно рассмеялся Лопухин, вгрызаясь лопатой в мягкий песчаный грунт. — Давно руки перестали дрожать?

Вообще, рытье окопов является верным средством для устранения последствий неумеренных возлияний, и господа офицеры, страдающие от вышеупомянутых последствий, принимали участие в общих работах в лечебных целях, но исключительно добровольно. Генерал-майор Тучков, вчера поздравивший друзей с новыми чинами, предлагал день отпуска, но, по здравому размышлению, оба от оного отказались. Денис Васильевич Давыдов привез неутешительные известия, подтвердившиеся данными разведки и донесением, присланным с воздушным шаром из Ставки светлейшего князя Кутузова, потому отдых сейчас подобен промедлению. А то и самой смерти.

— Копай, чего уж там…

Красногвардейская дивизия, спешно собранная в единый кулак, готовилась встречать неприятеля неподалеку от Минска, перекрыв единственную удобную для отступления дорогу. В том, что Бонапарт пойдет именно здесь, сомнений нет, так как участь шведского короля, избравшего путь через Полтаву, Наполеона не прельщает. Там, с юга, из-за припятских болот показывает внушительный кулак армия генерала Барклая, собранная как раз для такого случая. Французы наверняка предпочтут привычного противника сомнительному удовольствию войны с дикими ордами калмыков, башгирдов, якутов и более цивилизованных, но очень страшных казаков. Последние, правда, есть и у Кутузова, но в меньших количествах, что внушало супостату определенные надежды…

— А почто мы не на опушке леса окапываемся? — Лопухин вытер пот рукавом и с кряхтением распрямился. — Оттуда в случае чего и смыться можно.

— Там тоже будем, — успокоил товарища Федор Иванович. — Шестая линия обороны как раз там и пройдет.

— Какая? — удивился капитан.

Толстой выпустил клубы сизого дыма и глубокомысленно заметил:

— Что ни говори, а виргинский табак куда как лучше турецкого. У того и крепости настоящей нет, да и вообще…

— Зубы-то мне не заговаривай.

— А вот не нужно спать на Военном совете.