будто как с почетом до его. Дмитрий Иваныч то любил. Про царя касимовского и не поминал и на князя зла не имел. А тот, негодь, видно, не забыл. Вот раз день погожий такой выдался. То все слякоть была, ростепель. А тут морозец ударил, пороша за ночь выпала. Вот Урусов-то поутру рано пришел и говорит: «Хочешь, – говорит, – государь Дмитрий Иваныч, пополевать? Зайца ноне самая пора бить. У меня, мол, и собаки есть, и вся охота». Дмитрий Иваныч охоту страсть любил. «Ладно», говорит. И мне велел за собой ехать. Жаловал он меня: коня белого подарил, жупан белый атласный с позументами велел построить. Еще краше, чем в Тушине, – обернулся Степка к Михайле. – А свиты почитай никого и не взял. Марина Юрьевна спрашивает: «Почто, мол, охоту свою не берешь?» А он ей: «Да вот у князя своя есть. Мешать не по что. Еще передерутся ловчие». Поскакали мы. Урусов князь с Дмитрием Иванычем впереди. Я за ним, а там наших человек с пять, а то все татарове. Отъехали мы от Калуги с версту али поболе. Едем полем. Вдруг Урусов обернулся, крикнул чего-то своим татарам, а сам саблю вытащил. Дмитрий Иваныч и позвать никого не поспел, – он как махнет саблей над им, как рубанет, так голова и покатилась. Крик мы подняли. А татарове уж на нас кинулись, с лошадей тащут, саблями бьются. Обеспамятел я. А там очухался, гляжу – нет боле ни Урусова, ни татаровей его. Дмитрий Иваныч без головы лежит, и наши русские побиты все, в крови плавают. Испужался я. Гадаю, – видно, те-то полагали, что и я помер. Как бы де не вернулись да не прикончили. И в Калугу-то податься опасаюсь. Так я полагал, что, может, там уж татарове силу забрали и Урусова царем посадили. Вот я…
– Ладно, – сказал Карп Лукич, вставая с лавки. – Про себя иным разом скажешь.
Степка даже рот разинул. Неужто ему не любопытно, как он, порубленный весь, с Калуги до Москвы добирался? Путь-то не ближний. Иной бы и не добрался, а он, вишь…
Но Карп Лукич уж пошел с поварни и Михайлу за собой кликнул.
Обидно стало Степке, мало не заревел. Но тут Мавра Никитична к нему подошла, сказала, что притомился он, видно, чтоб полежать лег. Степке и правда после того словно как худо вновь стало. Лихорадка трепать почала. Михайла ходил за ним, как за сыном родным, и Мавра Никитична тоже жалела его. Степка что малый ребенок стал, не отпускал от себя Михайлу, плакал, хоть и не велел ему лекарь из-за глаз, просил Михайлу не серчать на него, что он, не спросясь его, убёг. Хотел на иконе побожиться, что больше из его воли не выйдет. Только Михайла не велел. Ну, как не удержится, бог за то не помилует.
* * *
Послал раз Карп Лукич Михайлу к Патрикею Назарычу – узнать, чего он долго не бывал, тихо ль у них все.
От них к Патрикею Назарычу путь не ближний лежал. Карпа Лукича изба в одном конце города стояла, близ Москвы-реки, а лавка его крайняя в рядах была. А Патрикей Назарыч у Неглинной жил, в том конце что к Сретенским воротам ближе. Весь Китай-город пересечь надо было.
Михайла уж на ту улицу свернул, где Патрикея Назарыча изба стояла, видит – из-за угла два мужика вроде нищие, вывернулись, бегут во всю прыть. Михайла остановился, они к нему бросились:
– Ой, беда нам! Ляхи за нами по пятам гонятся. Куда бы схорониться? Я тут знакомца одного ищу-Патрикей Назарыча… Да позабыл, где дом-то его.
– Да тут он и есть! – крикнул Михайла и, пробежав несколько шагов, открыл калитку. – Ступайте живо!
Впустил их, оглянулся, а из-за угла как раз ляшские стражники вывернулись. Он скорей запер калитку на щеколду, а сам на крыльцо взбежал и прямо на Патрикей Назарыча наткнулся. Сказал ему, каких гостей привел. Патрикей Назарыч тоже много не расспрашивал, выскочил во двор, махнул рукой и сказал:
– Лезьте живей на сеновал, да в сено заройтесь. Погодим, – может, и не зайдут. А ты, Михайла, запри их на замок.
Путники тотчас влезли по приставной лестнице на сеновал над конюшней, Михайла задвинул засов, повесил замок, запер и скорей вниз. Только лишь поспел он ключ Патрикею Назарычу подать, как в ворота застучали.
Патрикей Назарыч подошел, поднял щеколду и открыл калитку. Тотчас в нее два польских стражника ввалились и с ними московский караульный.
– Кто к тебе тотчас во двор вошел? – спрашивает караульный. – Мы только лишь из-за угла вышли, видим – у тебя калитка хлопнула.
– А я вошел, – отвечает Михайла. – Аль не велено к суседям ходить?
Караульный спрашивает хозяина, что то за человек. Кому де можно, а кому и нет.
– То работник кума моего, гостиного сотника Карпа Лукича, пришел за белой мукой. Не намолото у них.
– Карпа Лукича? – переспросил караульный. – Ну, то человек ведомый.
Он повернулся к ляхам и стал им, хотя и не очень, видно, складно, объяснять про Карпа Лукича. Они ему что-то по-своему застрекотали. А он еще спрашивает Патрикея Назарыча, не видал ли он двух мужиков, вроде нищих, что от них убегли и на ту улицу своротили.
– Я видал, – вмешался Михайла. – Как я сюда шел, на встречу мне попались, шибко куда ни то бежали, спросили, где де Красная площадь. Я сказал, они и побегли дальше.
Караульный снова перевел ляхам. Те посоветовались между собой, недоверчиво оглядели двор. На всех воротах замки висели. Велели караульному еще раз спросить хозяина. Патрикей Назарыч только головой затряс не видал, дескать.
– Пойдемте, панове, на Красную площадь. Может, там кто приметил.
Поляки с неохотой вышли со двора и караульный с ними.
Михайла и Патрикей Назарыч поглядели друг на друга. Патрикей потер сухими ладошками и сказал весело:
– Ловко ты их, Михалка! Надо быть, не вернутся. Иди выпускай бродяжек тех. Верно, страху натерпелись. Один-то по обличью будто знаком мне, а другого не знаю. Веди их в избу. Я Лукерье скажу, чтоб покормила их. Небось, голодные.
Михайла влез на лестницу, отпер дверь сеновала и позвал путников в избу. Они вылезли из сена, отряхнулись и спустились во двор.
Патрикей Назарыч встретил их на крыльце.
– Да ты ж Овсей Кузьмич с Ярославля, – сказал он одному из них. – Вижу, что обличье знакомое, а как ты ровно побродяжка – с котомочкой, в мужицкой одеже, – сразу-то и не признал. А вот товарища твово не признаю.
– То мы
