тех, с кем быть невозможно, с кем можно сойти с ума. Вот как с Софи. Поэтому сплю с другими, пытаюсь сосредоточиться не на этом невозможном, а на остальных чувствах. Любить спокойно. Тогда можно любить нескольких. Если бы могло быть по-другому… Сколько ни старайся – не получится, правда. Все эти лица, которые мы любим, – они… становятся песочными, они разлетаются ещё до того, как успеваешь их запомнить. Наверное, самозащита срабатывает, потому что это действительно как в пропасть смотреть. Чтобы не прокручивать это лицо постоянно, не сходить с ума от его красоты. И только изредка промелькнёт – с улыбкой, или с поворотом каким-то, миллионные доли секунды, – вижу лицо целиком. И опять – рассыпается. Недавно мы лежали с Софи рядом, уснули. И она мне снится. Ни разу такого ещё не было, чтобы снился человек, с которым лежу рядом. Во сне я звонил ей из Древнего Рима. Но звонил из телефонной будки, представляешь? А вокруг – развалины, и всё осыпа́лось, края приближались ко мне… Некоторые люди уже упали в эту пропасть Рима, а кто остался – стояли за мной в очереди, чтобы тоже кому-то позвонить, пока они сами не упали в пропасть. Я понимал: надо быстрее говорить с Софи, иначе другие люди не успеют поговорить с теми, кого любят. Края приближались, и скоро бы всё осы́палось. Во сне Софи говорила мне по телефону, что я неправильно её понимаю, что всё ещё возможно. Но Древний Рим осы́пался – и я проснулся. Увидел её шею, песочные волосы. Потом она открыла глаза. Один глаз грустный, другой – весёлый. Никогда такого не видел. Нельзя схватить любовь, потрогать. Бывает такой свет. Знаешь, его редко замечаешь. Когда солнце уже низко – и начинает холодать. Этот свет не похож на яркий утренний или насыщенный вечерний. На траве его особенно хорошо видно. Он едва заметен, он прохладен.
– Как сейчас?
– Нет, уже темнеет.
– Есть люди, которые словно на поверхности, а есть те, которые в глубине. Те, что на поверхности, – они скользят, как водомерки. Легко скользят. Туда-сюда, их ничего не держит. Они на воде. А есть – как рыбы, они – под водой. И вода не даёт им так легко скользить. Рыба, которая в глубине, смотрит наверх – погода ясная, ветра нет, – и она видит водомерку. Водомерка так красиво скользит… Рыбе интересно, потому что она так не может. Не может вылезти из воды и скользить по ней. И водомерка – тоже однажды видит рыбу, ей тоже любопытно, что́ там – в глубине, как это – быть в глубине. Они с разных сторон воды смотрят друг на друга, им интересно, но вместе они быть не могут. Их разделяет эта ватерлиния – линия, по которую они могут погружаться друг в друга. Один – погружаться в глубину, другой – подниматься на поверхность.
– Поэтому я за середину, а не крайности.
– Это разная природа. Какое-то время рыбы и водомерки могут быть вместе на нейтральной полосе, но недолго. Потому что рыба может жить только под водой, а водомерки – скользить по поверхности. Им не нужна глубина. У них нет такой потребности. Эта вода между ними – как стекло. Они смотрят друг на друга через это стекло, но ничего поделать не могут. Если только… Если только один из них не разобьёт это стекло. Эту воду. Вдребезги.
– Зачем рыбе нужны эти водомерки?
– Только они могут дать ей то, чего на глубине нет.
– Дать что?
– Лёгкость. Жить легко, чтобы не тянуло на дно. Чтобы быть невесомым, не привязанным к воде.
К Ральфу подошла чёрно-белая бордер-колли и посмотрела ему в глаза.
– Не бойся. Я его знаю. Это пёс Йенса. Такой же осси, как его хозяин. Живёт на социале. Хотел переселиться в Teepeeland[30], но там с собаками не пускают. А он без пса никуда. И не скажешь, что ещё полгода назад его пускали в «Berghain»[31], – Ральф показал на ворочавшегося в кустах пьяного мужчину в грязных джинсах и футболке с надписью «Antikapitalistische Linke»[32].
Мужчина перевернулся на спину и посмотрел на нас. Встав и подтянув штаны, он задышал перегаром:
– Германию надо спасать!
– От чего? – спросил Ральф.
– От кого!
Йенс огляделся и перешёл на шёпот.
– Дело в том, что мы их не видим. Но они есть.
Он приблизился настолько, что в перегаре, помимо алкоголя, можно было различить ещё и чеснок.
– С другой стороны, эта страна – такая же, как остальные. Я много где был, поездил в своё время. И когда я вернулся – через пятнадцать лет – я ехал из аэропорта в Берлин. За окном было всё то же самое. Такие же деревья. Такое же небо. KaDeWe[33] работает! Я говорил себе: это моя страна, должно быть что-то особенное. Должно что-то происходить внутри, когда ты это видишь. Но ничего особенного не было. Такое же небо. Та же стена. Берлин – это и есть стена. Запад и Восток. Они не могут друг без друга. Один опрос показал, что каждый шестой немец – за восстановление стены. Так вот: когда я вернулся в свой дом, там даже пыли не было. Кто все эти пятнадцать лет вытирал там пыль? Кто, я вас спрашиваю? Мы ничего не можем! Даже скачать долбаный фильм с торрентов – и то нельзя. Прислали штраф почти тысячу евро и написали, что если не заплачу́, то он увеличится. Я пишу им: «Ich erhebe Einspruch!»[34] – но их это не волнует.
Высморкавшись в майку, Йенс продолжил:
– Люди уже поняли: политика ничего не решает. Это просто зона комфорта, и человечество не хочет из неё выходить. Пусть лучше ошибётся какой-то политик – а я буду смотреть на него по ящику и ругать. Что ты ухмыляешься, Ральф?
– И что ты предлагаешь?
– Каждый сам политик. Если каждый будет честен, всё и будет честно. А когда мы сами врём, чего мы хотим от политиков? А я вам скажу: если бы на Карнавале[35] в 99-м, когда в Кёльне был саммит Большой восьмёрки, мы выстояли, – сейчас бы была другая жизнь. Но Всемирный карнавал против капитализма – ещё не кончился, вот увидите.
Не устояв, Йенс рухнул в кусты, обнял пса и прикрылся курткой.
– Завидую собакам, – сказал Ральф. – У них всё правильно. Зря мы отбросили животные инстинкты. Это могло бы нас спасти. Посмотри на пса. Он всегда знает, что
