особенным в техническом отношении, она умела их овеять каким-то особым свойственным ей шармом, всегда оказывавшим свое воздействие на зрителей. Наиболее сильно это сказывалось, когда она выступала Царь-Девицей в «Коньке-Горбунке». Здесь восторгам балетоманов не было конца. В последнем действии балета, когда Царь-девицу и Иванушку — дурачка выносят на щитах под торжественный марш, зрители устраивали ей громкие «встречи», рукоплеща в такт музыки.
При мне начали свою артистическую карьеру солистки, ставшие затем балеринами: Мария Николаевна Горшенкова[173] и Варвара Александровна Никитина.[174]
Горшенкова принадлежала к редкому разряду танцовщиц «с большим баллоном». Она была очень легка, прыгала и летала по сцене совершенно непринужденно, но не сторонилась и «земных» танцев с их техническими трудностями. Как мимическая артистка она ничем не блистала, играла прилично и в мое время справлялась даже с такими трудными в мимическом отношении балетами, как «Жизель» и «Роксана», а затем «Зорайя» и «Пахита».[175]
Никитина, очень миловидная брюнетка с лицом южного, кавказского типа, была танцовщицей легкой, очень изящной, исполнявшей классические танцы в общем довольно хорошо, но не очень чисто. Небрежная в жизни, она была небрежна и в танцах. Они у нее частенько выходили скомканными, смазанными, не отделанными. Играла Никитина вообще довольно неважно. Ее мимика не могла быть достаточно выразительной уже вследствие ее сильной близорукости. Она плохо различала окружающих, а жесты направлялись в пространство. В мое время, помимо вариаций в различных балетах, она недурно создала образ швейцарского «домового» Трильби в одноименном балете и танцовала за балерину в «Тщетной предосторожности» и «Наяде и рыбаке».
Никитина была «дамой сердца» известного в свое время в Петербурге богача Ф. И. Базилевского и жила в его доме-дворце на Каменном острове. Мне думается, что своей артистической карьерой она была главным образом обязана связям и деньгам своего покровителя, у которого дом был постоянно полон разных влиятельных лиц. Чрезвычайно избалованная, очень взбалмошная и своенравная женщина, она была болезненно самолюбива и очень падка на поклонение, подношения и т. д. Ее квартира была обставлена с чисто-царской роскошью.
Непосредственно рядом с вице-балеринами надо поставить Любовь Петровну Радину, еще в молодости выступавшую за балерину в балете «Катарина». Радина была прекрасной солисткой и на классические и на характерные танцы. Как классическая танцовщица она тяготела к «земному» жанру танцев и долгое время неизменно исполняла в балетах вторые партии «подруг», «наперсниц» и т. п., требовавшие и солидной танцовальной классики и мимической игры, например, Рамзеи в «Дочери фараона» или Гюльнары в «Корсаре». Успеху выступлений Радиной немало содействовала ее интересная сценическая наружность с красивыми, выразительными глазами. Одновременно с классикой Радина выступала и в характерных плясках, а под конец своей сценической деятельности окончательно перешла на это амплуа. Специальностью Радиной были зажигательные, бурные, лихие характерные танцы, которые она исполняла с редким брио и темпераментом. Ее «индусская пляска» в «Баядерке» и «форбаны» в «Корсаре» надолго запечатлевались в памяти всех, видевших ее в них хотя бы однажды. Успех ее в таких плясках был всегда в буквальном смысле фурорным. Эта артистка прослужила на сцене тридцать лет, т. е. на десять лет дольше обычного срока службы танцовщицы, и до последнего дня своей службы оставалась такой же увлекательной, темпераментной танцовщицей, какой была в своей молодости.
Из других солисток балета вспоминаю четырех танцовщиц, служивших на сцене еще во времена Николая 1 и виденных мною преимущественно в бытность мою воспитанницей Театрального училища, т. е. своего рода балетную «старую гвардию». Это были Анна Ивановна Прихунова,[176] Мария Петровна Соколова, Александра Петровна Макарова[177] и Мария Александровна Снеткова.[178]
Первая — очень представительная — танцовала на моей памяти за балерину в «Тщетной предосторожности». Прихунова была очень мягкая, грациозная танцовщица, по характеру танца приближавшаяся к Муравьевой, и всегда пользовалась у зрителей хорошим успехом.
Оставив сцену, она стала женой князя Гагарина, занимавшего крупный административный пост в Москве.
M. П. Соколова была легка, как перо. Это одна из очень немногих балетных солисток «воздушного» танца. Неинтересная по наружности, но хорошего роста, она выступала исключительно в классике. Я хорошо помню ее в «Пакеретте», где она, изображая «осень», высоко поднималась в воздух, причем вертелась, делая так называемые «кабриоли».[179] Макарова и Снеткова часто танцовали вместе. Это была совершенно исключительная по красоте пара. Снеткова — брюнетка с прекрасной фигурой, а Макарова — блондинка, — они обе были очень хорошими классическими солистками, исполнявшими иногда и характерные танцы. Я вспоминаю, например, Снеткову и Л. Иванова в испанском танце s «Севильской жемчужине», где они создавали прекрасную картину в хореграфическом и декоративном отношениях. Макарова впоследствии вышла замуж за адмирала Грейга. Снеткова была родной сестрой известной драматической актрисы, красавицы Фанни Снетковой, подвизавшейся на Александрийской сцене в 50-х—60-х гг.
К группе «николаевских» танцовщиц надо отнести еще двух сестер Амосовых — Анастасию Николаевну Амосову 1-ю[180] и Надежду Николаевну Амосову 2-ю. Вместе со своей младшей сестрой Марией они составляли второе поколение балетной семьи Амосовых, фамилия которой в театре долго не переводилась. Их мать служила когда-то в нашем балете на мимических ролях.[181] По ее стопам пошла ее старшая дочь Анастасия, дама очень представительная и эффектной сценической наружности. Она была близка стяжавшему довольно плачевную славу дипломата и жандарма графу П. А. Шувалову,[182] оставила сцену рано и рано же умерла. Ее сестра Надежда Амосова 2-я, менее интересной внешности, была очень хорошей классической солисткой, но, к сожалению, страдала глухотой. Не слыша оркестра, она во время танцев всегда про себя отсчитывала такт, что не могло не отражаться на ее исполнении: у нее почти всегда было сосредоточенное выражение лица. Моей сверстницей была их младшая сестра, Мария Николаевна Амосова 3-я, высокая, худенькая, очень легкая классическая танцовщица. Ей очень удавались также и характерные танцы, особенно мазурки и краковяки, в которые она вкладывала немало огня и темперамента.
Вспоминаю также классическую солистку Марию Алексеевну Ефремову, очень высокую блондинку, танцовщицу довольно бесцветную. Она танцовала уверенно, сильно, но не изящно, и из длинного ряда исполнявшихся ею вариаций в моей памяти не сохранилось яркого впечатления ни об одной.
До сих пор я говорила почти исключительно о солистках классических; очередь дошла и до двух характерных. Первая — Вера Александровна Лядова, дочь балетного капельмейстера А. Н. Лядова.[183] Она была лучшая из виденных когда-либо мной исполнительниц «благородных» мазурок и других польских танцев. Красавица с замечательной фигурой, она в мазурке с Ф. И. Кшесинским представляла незабываемое по красоте зрелище. Лядова участвовала и в классических и в полухарактерных танцах, танцовала барабанщика королевы в «Пакеретте», играла амура
