языком (хотя подозреваю, что дело не обошлось без множества исторических неточностей). Как бы то ни было, именно тогда я впервые прочел о низкорослом смуглом народе, ранее всех других пришедшем в Британию, и этот-то народ именовался пиктами. Я уже давно ощущал странный, волнующий интерес и к термину, и к тем, кого им обозначали, теперь же этот интерес превратился в пламенное увлечение. И это при том, что автор, как и его предшественники, не жалел черной краски! Пикты в его изображении представали хитрым и скрытным народцем, вовсе не склонным к богатырским подвигам в открытом бою и во всех отношениях уступавшим племенам более поздним — что, вне всякого сомнения, было верно. И тем не менее! И тем не менее я, что называется, не сходя с места, определил для себя именно пиктов в качестве связующего звена между «нынешними» и «незапамятными» временами. В своем воображении я сделал их могучим племенем, овеянным древней славой, наделил богатой историей с минувшим величием и, в довершение, придумал им великого предводителя — некоего Брана МакМорна. Должен признаться, я отнюдь не блеснул воображением, сочинив подобное имя для персонажа, который, казалось, ворвался в мое воображение со всеми своими чертами и свойствами прямо из ниоткуда. Многие короли, упоминаемые в пиктских хрониках, имеют гэльские имена, но, чтобы не было противоречий с моей полувоображаемой версией пиктов, я решил наречь великого предводителя как-нибудь так, чтобы сразу сквозила не-арийская древность. «Браном» я назвал его в честь другого своего любимого исторического персонажа: галла по имени Бренн, захватившего Рим. Вторую часть, «МакМорн», мне подарил знаменитый ирландский герой — Гол МакМорн. Я изменил лишь одну букву, сменив (в латинском написании)_Маc_ на _Mak._ Дело в том, что в гэльском алфавите отсутствует буква «&»; звук «к» всегда передается буквой «с». Поэтому, в то время как имя _«Bran Mac Моrn»_ является чисто гэльским и означает «Ворон, сын Морна», _«Bran Mak Моrn»_ с точки зрения гэльского языка — полная бессмыслица. Но гэльский смысл ему и не нужен. У него есть свой, и притом уходящий в бездны времени, далеко за пределы летописной истории. Сходство же с гэльским есть чистое совпадение, и не более!
...Так вот, Бран МакМорн, будучи однажды создан моим воображением, с течением времени нисколько не изменился. Внешне это мужчина среднего роста, безотчетно напоминающий пантеру, с непостижимыми черными глазами, черными волосами и смуглой кожей. Читая о пиктах, я всегда мысленно принимал их сторону в сражении против захватчиков — кельтов и германцев, хотя сам я и по своему типу, и по происхождению принадлежу именно к этим последним. Однако мой интерес к странному первобытному племени, особенно в годы мальчишества, доводил меня прямо-таки до недовольства моей «нордической» внешностью. И если бы мне было дано вырасти таким, каким я в детстве мечтал, я был бы маленьким, коренастым, с толстыми узловатыми руками и ногами, черными глазами-бусинами, низким покатым лбом, тяжелой челюстью и прямыми жесткими черными волосами. Ибо такова была, по моим представлениям, наружность типичного пикта. Мой детский каприз коренился вовсе не в восхищении какой-либо конкретной личностью, которой были бы присущи такие черты. Все дело в «средиземноморской расе» — самых первых британцах.
Еще важное обстоятельство: мой интерес к пиктам всегда нес на себе четкий отпечаток фантазии. Я хочу сказать, что никогда не относил себя к ним с той степенью реальности, как к ирландцам или горцам Шотландии. Нет, от этого они не становились менее живыми. Просто, когда несколько позже я начал писать о них, это был все же до некоторой степени взгляд чужака. Так, в своем первом произведении про Брана МакМорна («Люди теней») я все показывал глазами наемника-гота, служившего в римской армии. До этого я писал длинную поэму, где мой персонаж впервые, так сказать, соприкоснулся с бумагой. Там все было от лица римского центуриона, стоящего на страже Адрианова Вала (поэму я так и не закончил, а рукопись оказалась утеряна). Главным героем «Затерянной расы» был бритт; в «Повелителях ночи» — гэльский принц. Лишь в последнем повествовании о Бране («Порождения Бездны») решился я смотреть на вещи глазами пикта и говорить на его языке!
«Повелители ночи» рассказывают о стремлении Рима покорить диких жителей Каледонии. И сюжет, и персонажи вымышлены, но реалии характеров и эпохи исторически достоверны. Римлянам, как вам известно, так и не удалось отодвинуть свои границы сколько-нибудь далеко в глубь вересковых пустошей; после нескольких безуспешных попыток они отступили южнее, за Вал. Подобный разгром не мог быть достигнут иначе как мощным соединенным усилием вроде того, которое я описал; я имею в виду временный союз между гэлами, Кимрами, аборигенами и, возможно, даже германцами. Я, кстати, совершенно уверен, что постепенное проникновение германских поселенцев в восточную Каледонию началось гораздо раньше знаменитых нашествий, в свое время захлестнувших латинизированные страны.
В «Порождениях Бездны» я вновь отдал должное непреходящей борьбе Брана с римским владычеством. Здесь надо заметить, что в ином контексте мне его просто трудно представить. Иногда мне даже кажется, что Бран — просто символ моей неприязни к империи. Неприязнь же эту понять еще труднее, чем увлечение пиктами и симпатию к ним. Возможно даже, что именно нелюбовь к Риму объясняет все остальное. Дело в том, что название «пикты» я в первый раз увидел на карте, и встречалось оно всегда вне границ империи, раскинувшейся на полмира. Это уже показалось мне весьма значительным, а значит, и интересным. Самый факт такого противостояния подразумевал жуткие войны! Бешеные наскоки, свирепое сопротивление... мужество, ярость и героизм! Я же инстинктивно чувствовал себя противником Рима. Ну и что могло быть естественнее стремления в некотором смысле объединиться с его врагами? Особенно с такими, которые так стойко и успешно сопротивлялись всем попыткам принудить их к покорности! Когда я во сне (именно во сне, а не в дневных мечтах!) давал отчаянный бой закованным в латы римским легионерам и израненным выходил из проигранного сражения — мое воображение посещала картина сродни видению некоего еще не рожденного грядущего мира. Я видел карту, половину которой занимала необозримая Римская империя, а за пределами границ, недосягаемые для пут рабства, виднелись слова — «ПИКТЫ И СКОТТЫ»! И всякий раз меня посещала мысль, придававшая силы и мужества: там, у пиктов, смогу я найти убежище от врагов, зализать раны и обрести силы для новых сражений!
Когда-нибудь я напишу приличных размеров повесть о той далекой туманной эпохе. Давая себе свободу, насколько это прилично писателю-историку, я подумываю примерно о следующем сюжете. Медленно слабеет
