Читаем без скачивания Дьявольские трели, или Испытание Страдивари - Леонид Бершидский

Кореянка сжилась со своей ролью и знала, что из нее нельзя выходить: это поставило бы под угрозу все Анечкины привычки, заставило бы суетиться, как-то направлять свою жизнь. И все-таки нечто росло в ней все эти семь московских лет, начало расти еще до Константинова, — то ли злость, то ли просто недовольство собой. Анечка Ли чувствовала себя Шалтаем-болтаем, сидящим на стене. Вот-вот упадет, и сердце у всех вокруг ухнет в пятки. Но она уцелеет и просто пойдет своей дорогой.

Получилось иначе.

Сутки после ухода Иванова она не выходила из дома. Завернулась в плед, листала журналы, щелкала пультом, прыгая с канала на канал. Наконец, к вечеру собрала волю в кулак и уложила в чемодан любимые вещи. Лучше было уйти, не дожидаясь изгнания. Перестав избегать решений, она все еще остерегалась конфронтаций. Но, собравшись, вдруг поняла, что не продумала дальнейшую цепочку событий. Куда, собственно, она пойдет? Снимет номер в гостинице? Уж точно не напросится ни к кому из подруг: ни разговоров, ни неизбежного бабского сочувствия совсем не хотелось. Позвонить кому-нибудь из прежних мужчин? Те, конечно, приютят, помогут и не станут расспрашивать. Но одна только мысль о любом из них вызывала у Анечки раздражение и скуку. Не для того она бросает Константинова, чтобы сделать шаг назад.

«Переночую дома, а утро вечера мудренее», — решила Ли.

Утром, в приличное время — она уже встала и сварила кофе, — в дверь позвонили. Виктора, замначальника службы безопасности «Госпромбанка», Анечка знала: Константинов использовал его для личных поручений. Виктор, например, оформлял для нее покупку квартиры и машины. Анечка в коротком халатике — кожа ее была еще влажной после душа, она любила сохнуть, а не вытираться — налила кофе себе и гостю, усадила его напротив себя за кухонным столом и приготовилась слушать. Виктор без околичностей объяснил ей, что у него есть запись с камеры у подъезда, и Константинов эту запись видел. Что настроение у Константинова в этой связи не ахти, и поэтому он прислал Виктора, а не приехал сам. И что Анечке неплохо бы сейчас исчезнуть из Москвы.

— Зачем? — спросила она спокойно. — Я все равно собиралась уйти. Вот, даже чемодан собрала.

— Чемодан — это хорошо, правильно. А вопрос «зачем» при моей работе задавать вредно, — весело отвечал ей Виктор.

Когда он успел подсыпать ей что-то в кофе, Анечка гадает до сих пор. Но после нескольких минут приятной беседы у нее потемнело в глазах, и она утратила волю к сопротивлению — да и обычно-то, надо сказать, воли этой Анечке Ли не хватало. В аэропорту, где Виктор бережно поддерживал ее, всем, вероятно, казалось, что девушка слегка перебрала — с кем не бывает, может, боится летать. В самолете она крепко заснула. В полусне погрузилась в такси в Хитроу, а как попала в дом в Излингтоне, и вовсе не помнит. Видимо, Виктор внес ее на руках и уложил в кровать, но раздевать постеснялся: проснулась она в чем была через двенадцать часов. На ноге у нее обнаружился браслет с GPS-приемником. Лампочка на браслете мигала.

Другая на ее месте кинулась бы срывать браслет. Анечка Ли хорошенько его рассмотрела и оставила на месте. Найдя телефон, набрала номер Константинова.

— Ты же знаешь, я не люблю украшения, — сказала ему Анечка. — Зачем ты надел на меня браслет? И почему Лондон?

Банкир некоторое время молчал в трубку, и она слушала его сердитое сопение.

— Ты изменила мне, — сказал он наконец ровно.

— Да, — спокойно подтвердила она.

— Давно это у вас?

— Была только одна ночь.

Он снова молчал, сопел.

— Не хочу, чтобы это продолжалось. Поэтому услал тебя из Москвы. Не хочу тебя потерять. Мне нужно немного времени, чтобы смириться. А тебе — чтобы забыть его и чтобы простить меня.

— Я буду тут сидеть с передатчиком на ноге, забывать и прощать?

— Ты можешь выходить из дома, только не очень далеко.

— Я больше не такая, к какой ты привык. Я не дождусь.

— Я готов рискнуть. Я… люблю тебя.

Анечка положила трубку. И стала жить в Излингтоне с браслетом на ноге. Каждые два дня он звонил, заставлял себя говорить о чем-то неважном. Спрашивал, не скучно ли ей. Нет, всякий раз отвечала она. Шалтай-болтай свалился со стены, но не разбился, а взобрался на прежнее место.

Или не совсем на прежнее? Все чаще, закрывая глаза, Анечка видела, как Боб Иванов играл для нее. Как он неохотно поднялся на маленькую сцену и на две с половиной минуты наполнил московский подвал летящими осколками стекла, битым кирпичом, свинцовыми бляшками расплющенных о стены пуль, так что нельзя было не зажмуриться и хотелось закрыть голову руками, — а потом оказалось, что ничего этого не было, только слезы остались на глазах. Ей нравилось закрывать глаза и видеть все заново, а потом всякий раз чувствовать его рядом. А других воспоминаний, к которым хотелось возвращаться, у нее, как постепенно выяснилось, нет.

Наконец, Анечка во второй раз приняла то же самое решение, что и тогда, в Москве.

— А скажи, Леша, ведь это ты приказал скрипку украсть? — спрашивает она Константинова, когда он звонит в очередной раз.

— Дура! — мгновенно срывается на крик банкир. — Я догадывался, что твой этот кретин Иванов так считает. Но ты! Ты же знаешь меня три года! Ну на кой черт мне это сдалось?

— Ты мстительный, Леша. Ты и мне мстишь. Я считаю, что достаточно наказана. В общем, я ухожу. А скрипку лучше верни. На самом деле, зачем она тебе? Ты же не вор.

— Ты можешь уйти, только когда я скажу, что можно.

Константинов взял себя в руки, но, с Анечкиной точки зрения, он проиграл уже в тот момент, когда повысил голос. Так что она кладет трубку, собирает вещи — здесь это легче, чем в московской квартире, потому что она приехала только с самым необходимым и почти ничем не обзавелась в Лондоне. Волоча по крутым ступенькам чемодан, спускается на первый этаж. Отыскивает на кухне большие ножницы и разрезает браслет. Точь-в-точь как один американский дебошир на «Ю-тьюбе»: Анечка готовилась к бунту, разыскивая в Сети товарищей по несчастью. Глядя в камеру, американец потрясал снятым с ноги браслетом и восклицал: «Свободен! Я свободный человек!» Потом предъявил публике устройство, подключенное к его домашнему телефону: на черной пластиковой коробке яростно мигала зеленая лампочка. «Во как с ума сходит, — комментировал бунтарь. — Значит, и в полиции тоже мигает! А мне наплевать!» Правда, вывесив этот ролик, смельчак так больше и не заходил на свою страничку на «Ю-тьюбе» — видимо, приехали за ним через считаные минуты. Но Анечку все равно вдохновляет его пример. Настолько, что она победно вскидывает разрезанный браслет для воображаемой, — а может, просто хорошо спрятанной, — камеры и громко произносит в пространство: «Свободна!»

Никакое устройство к ее телефону не подключено: браслет дороже и совершеннее, работает через спутник. Когда Анечка выкатывает за собой чемодан на тихую, нагретую июньским солнцем улицу, перед домом останавливается черная машина, и из нее поспешно выбирается тот, высокий, с блошиного рынка. Анечка, улыбаясь, манит его пальцем. Он неуверенно приближается.

— Да вы не бойтесь, — говорит Анечка по-русски. — Я просто хочу вам кое-что показать.

В руке у нее айфон, купленный неделю назад на соседней улице. Для контракта требовались какие-то документы, а у Анечки даже паспорта не было — Виктор, наверное, забрал. Но несколько несложных Анечкиных пассов, и обомлевший продавец лет двадцати перестал нуждаться в бумажках.

На экране айфона охранник видит свою фотографию, снятую в Эйнджел-аркаде. Когда она успела его сфотографировать? И лицо отлично видно! Под фото — окошко для текста, в котором набрано по-английски с ошибками, но недвусмысленно: «Этот человек удерживает меня насильно по адресу…» И указан адрес излингтонского дома. Анечкин изящный палец почти касается кнопки «отправить», и охранник понимает, что ее статус на «Фейсбуке» вот-вот обновится. Выхватить телефон? А если не успеет?

— Отдайте мне паспорт, пожалуйста, — просит Анечка. — Без документов ужасно неудобно.

— Я не могу, у меня приказ, — извиняющимся голосом говорит он.

— Ну подумайте, вы ведь не собираетесь в самом деле останавливать меня силой. Я до сих пор здесь, потому что я не возражала. А теперь возражаю.

— Ваш паспорт в офисе, — говорит охранник, подумав.

— А вы привезите его мне. Я подожду, — отвечает Анечка и садится на чемодан.

В отличие от него она хорошо понимает, что браслет был символическим наказанием, а не способом ее удержать. Константинов ведь царь горы, а не насильник.

Черная машина возвращается через двадцать минут. Видимо, какое-то время потребовалось охраннику, чтобы позвонить в Москву и уточнить инструкции. Анечка спокойно принимает из его рук паспорт.

— Спасибо. Надеюсь, я не создала вам никаких неудобств.