Время замедлилось. За время, пока последнее слово сорвалось с губ Эпло, казалось ему, прошел год – и еще год прошел, прежде чем он сам услышал то, что сказал. Он протянул руку, чтобы схватить Альфреда за гофрированный шарф, обмотанный вокруг тощей шеи. Его рука продвигалась вперед с невероятной медлительностью. Эпло попытался ускорить движение – оно замедлилось еще больше. Воздуха не хватало – слишком медленно он вливался в легкие. Эпло подумалось, что прежде чем он успеет вдохнуть, ему придется умереть от удушья.
Но невероятным образом он двигался стремительно – слишком стремительно. Его рука схватила Альфреда и трясла его, как собака трясет крысу, чтобы вышибить из нее дух. Он что-то кричал – слова лились нескончаемым неразборчивым потоком, а Альфред отчаянно боролся, пытаясь ослабить хватку патрина, и все пытался что-то ответить, но слова вырывались из его горла так стремительно, что пролетали мимо, не достигая сознания Эпло. Пес валялся на боку, поворачиваясь со скоростью ленивой черепахи – и был уже на лапах, метался по палубе как одержимый.
Разум Эпло пытался совместить несовместимое, как-то разобраться в этом потоке времени, стоявшего на месте и в то же время бешено несшегося вперед. Но все, что он мог сделать, – сдаться и умолкнуть. Он пытался побороть сгущавшийся вокруг него темный туман, пытался сосредоточиться на собаке, не видеть ничего, кроме пса, и ни о чем больше не думать. И тут время ускорилось – замедлилось, возвращаясь к своему обычному течению.
Эпло пришло в голову, что прежде он никогда не проходил так далеко во Врата Смерти без того, чтобы не потерять сознание. С сожалением он осознал, что должен благодарить за это Альфреда.
– Будет еще хуже, – сказал сартан. Он был бледен, его нескладное тело била дрожь.
– Ты откуда знаешь? – Эпло вытер пот со лба, попытался расслабиться – мышцы свело от напряжения.
– Я… изучал Врата Смерти, прежде чем войти в них. Раньше, когда вы проходили через Врата, вы всегда теряли сознание, верно?
Эпло не ответил. Он решил дойти до капитанского мостика. Ничего Альфреду в трюме не сделается – по крайней мере пока. «Да будь я проклят, если этот сартан хоть с места тронется!»
Эпло поднялся на ноги… он поднимался и поднимался, становился все выше и выше – казалось, должен был пробить головой деревянное покрытие над головой – и в то же время сжимался, становился все меньше, и меньше, и меньше – уже и муравей мог бы наступить на него, не заметив…
– Врата Смерти. Они существуют – и в то же время не существуют. Они материальны – и в то же время бесплотны. Время здесь идет одновременно вперед и назад. И свет их столь ярок, что я погружаюсь в непроглядную тьму…
Эпло успел удивиться тому, что он говорит, – ведь у него не было голоса. Он закрыл глаза – но, казалось, только шире распахнул их. Его голова, тело его раскалывались как стеклянная статуэтка, рвались надвое, как ткань, и непонятная неумолимая сила тащила его одновременно в две противоположные стороны… Он стиснул руками трескающийся череп, чувствуя, что скользит куда-то вниз в стремительном затягивающем водовороте – и, потеряв равновесие, повалился на палубу. Вдалеке ему послышался чей-то тонкий вскрик, но он не мог слышать этого: он оглох. Он отчетливо и ясно видел все, потому что был совершенно слепым.
Разум Эпло боролся сам с собой, пытаясь совместить несовместимое. Сознание его погружалось в себя в поисках хоть чего-то реального, хотя бы одной точки опоры, в которую можно было бы вцепиться.
И нашло… Альфреда.
А мечущееся в панике сознание Альфреда нашло… Эпло.
Альфред падал вниз и вниз в абсолютной бесплотности пустоты – и внезапно бесконечное это падение оборвалось. Ужас Врат Смерти – места, где не было реальности, – отпустил его: он стоял на твердой земле, а над ним было небо. Ничто не кружилось вокруг него, ничто не менялось подобно узорам в калейдоскопе – он готов был заплакать от облегчения и радости, когда осознал, что его тело на самом деле принадлежит не ему, а ребенку, мальчишке лет восьми-девяти. Тело это было нагим – единственной одеждой мальчишке служила набедренная повязка, само же тело было покрыто завитками и узорами красных и голубых рун.
Подле мальчишки стояли двое взрослых и разговаривали. Альфред знал их, знал, что это его родители, хотя никогда прежде не видел их. Он знал также, что бежал – бежал отчаянно, бежал, спасая свою жизнь, а теперь готов был свалиться от усталости, тело его гудело, кожу жгло, и он скорее умер бы, чем сделал хотя бы еще один шаг. Он был напуган, напуган до смерти – и казалось ему, что в страхе он прожил почти всю свою коротенькую жизнь: страх был первым и главным, что ему было дано познать в мире.
– Бесполезно, – задыхаясь, проговорил мужчина – его отец. – Они настигают нас.
– Мы должны остановиться и дать им бой, – настаивала женщина – его мать.
– Драться, пока у нас есть на это силы.
Альфред, хоть и был еще ребенком, знал, что битва «га будет безнадежной. Что бы ни гналось за ними, это нечто было сильнее и быстрее. Он слышал позади ужасающие звуки – громадные тела с треском ломились сквозь густой подлесок. Вопль застыл в его горле, но он загнал его внутрь, зная, что если он позволит страху вырваться на волю, это только ухудшит ситуацию. Он сунул руку за набедренную повязку, вытащил острый кинжал, покрытый коркой запекшейся крови. Очевидно, думал Альфред, глядя на клинок, я уже убивал прежде.
– А мальчик? – спросила мужчину мать Альфреда. То, что гналось за ними, приближалось неумолимо, неотвратимо и – слишком быстро. Мужчина напрягся, стиснул древко копья. Кажется, он размышлял. Двое взрослых переглянулись; Альфред понял значение этого взгляда и рванулся вперед, с его губ уже готово было сорваться яростное «Нет!..», но тут он ощутил тяжелый удар, пришедшийся в висок, и рухнул в беспамятство.
Альфред покинул свою плотскую оболочку и увидел, как его родители тащат бесчувственное, безвольное тело в густой кустарник и прячут там. Потом они снова бросились бежать, стараясь увести врага подальше от ребенка прежде, чем они будут вынуждены остановиться и сражаться. Они спасали его не по велению любви – по велению инстинкта: так птица приволакивает крыло, притворяясь раненой, чтобы увести лисицу от своего гнезда.
Когда Альфред пришел в себя, он снова оказался в теле мальчика. В смертном страхе скорчившись в кустарнике, он смотрел, как сноги убивают его родителей, – безмолвный, беспомощный, бессильный отвести глаза, словно в кошмарном сне.
Он хотел завизжать, крикнуть, но что-то – инстинкт или леденящий страх – заставляло его молчать. Его родители сражались умело и отважно, но они не могли устоять против мощных тел, острых клыков и длинных когтей-клинков разумных сногов. И убийство это длилось… бесконечно.
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
