Читаем без скачивания По ту сторону вселенной - Александр Плонский

Здесь же предстояло создать промышленный потенциал целой планеты!

В этом деле нашлось немало знающих и энергичных помощников. Игин диву давался, каких резервов, ничуть не жалеючи, лишил себя Мир. Почему человек оказался там в каком-то ущербном, зависимом положении? Казалось бы, все делалось для его блага, он был центром вращения многочисленных колесиков, каждое из которых служило ему верой и правдой, однако сооруженный им механизм связал своего создателя по рукам и ногам, подчинил собственному ритму, отбил вкус к инициативе.

И вот Мир вслед за Утопией выходит из оцепенения, и сердце Игина рвется к нему, встающему с сонного ложа…

— Смотрите, не останьтесь там, — с ревнивой подозрительностью предупредил Стром. — Это было бы предательством по отношению к Утопии, ко всем нам!

— Сто лет мечтал остаться! — вознегодовал Игин, еще более багровея при мысли, что футуролог распознал самое заветное его желание.

Игин улетел с первым же звездолетом, замучив напоследок помощников множеством инструкций и сам получив не меньше от мозгового центра. 20. Возрождение На фоне громадного, сияющего черным лаком рояля Тикет казался мотыльком, порхающим по клавишам. Ноги в репленовых рейтузах не доставали до педалей.

— Не тряси рукой, — терпеливо повторяла Джонамо. — И не прогибай пальцы.

Ладонь должна быть такой, будто ты держишь мячик. Вот, смотри…

— Надоело играть гаммы! — взмолился Тикет. — Меня заставляете, а сами никогда…

— Ты ошибаешься. Когда я училась, то играла гаммы и этюды целыми днями. Без этого невозможно развить технику.

— Я не понял, что развить?

— Технику игры. Ты ведь мечтаешь стать музыкантом, правда?

— Конечно, мечтаю. Я же сам пришел, после того как мы с Бангом… Ну, вы знаете, о чем я говорю.

— У тебя отличные способности. Талант… А вот у Банга, к сожалению, не оказалось музыкального слуха. Жаль, он славный мальчик.

— Он будет звездолетчиком, не верите?

— Верю, — улыбнулась Джонамо. — Только сначала вам обоим надо вырасти. А пока… помнишь наше условие?

— Помню. Стараться и… как это?

— Совершенствоваться.

— Я стараюсь… — вздохнул Тикет. — Но почему-то не получается…

— Обязательно получится. Нужно лишь работать. Много и упорно.

Джонамо переживала, что ей пришлось отказать Бангу. Она считала, что каждый, независимо от степени таланта, имеет право заниматься музыкой, хотя бы для себя, для удовлетворения душевной потребности, самосовершенствования. И так будет. Но пока приходится отбирать самых одаренных учеников, иначе ей не справиться с первоочередной задачей.

Теперь у нее не было недостатка в последователях. Они горячо пропагандировали ее искусство, которое было адресовано не интеллектуалам от музыки, не гурманам, смакующим изысканные созвучия, а всем людям и преследовало благородную цель: привить им всеобщую любовь к прекрасному, взломать состояние сытого довольства, вернуть интерес к переменам, жажду свершений.

Но искусство не может быть односторонним. И как бы ни была хороша музыка, она не в состоянии заполнить эстетический вакуум. И вот — впервые за много лет! — появились поэты. Взяли давно забытые кисти художники.

Еще недавно поэзию считали чей-то вроде извращения: зачем втискивать живую речь в искусственные рамки, рифмовать ее? Разве в жизни кто-нибудь говорит стихами?!

Люди не понимали, что поэзия — это не размеры и не рифмы, а умение выразить словами движения души, недоступные даже для самых чувствительных электронных датчиков. Сущность поэзии подменяли ее внешней стороной…

А живопись вообще представлялась воплощенной нелепицей. Какой смысл малевать увиденное со свойственной человеческому восприятию приблизительностью, если существуют абсолютные способы запечатлеть действительность, и не на плоскости, а в объеме, и не с помощью нестойких красок, а посредством цифрового кода в памяти компьютеров, с гарантированным сохранением неискаженной цветовой гаммы!

Так рассуждали рациональные современники Джонамо, пока она не взорвала своим поразительным искусством, казалось бы, несокрушимую цитадель их представлений. И, как часто бывает, обращенные в новую для них веру, они стали ее апологетами.

На Мире началась эпоха Возрождения, и ее первозвестницей была Джонамо.

— Вот видишь, родная, у меня уже есть и последователи, и ученики, — могла она с полным основанием сказать матери. — Хорошо-то как! Я такая счастливая…

Джонамо и впрямь впервые за многие годы чувствовала себя по-настоящему счастливой. И причина заключалась не только в том, что торжествовало дело ее жизни. Ктор исподволь, незаметно стал самым дорогим и близким ей после матери человеком.

Она знала, что Ктор любит ее, хотя он ни разу не заговорил о своих чувствах. Деликатный от природы, он боялся оскорбить Джонамо признанием: понимал, как много значит для нее покойный муж.

Его опасения были напрасны. Муж уже давно стал частицей души Джонамо, полноправно вошел в ее «я». Он жил и будет жить, пока жива она. И новое, вспыхнувшее в ней чувство не имеет ничего общего с предательством. Нет, это не измена памяти о человеке, когда-то давшем ей полноту счастья!

Джонамо не подозревала, что существует еще одна причина, объяснявшая нерешительность Ктора: потерпев неудачу в первой любви, он не хотел снова встретить отказ. Будучи гордым и уязвимым человеком, Председатель не мог бы тогда видеться с Джонамо, а это было выше его сил.

А сейчас он пользовался любой возможностью повидаться с ней: иногда, злоупотребляя председательским правом, приглашал ее к себе, но чаще приходил сам. Они подолгу разговаривали. Ктор постепенно привык советоваться с Джонамо, как советовался с компьютерами.

Кстати, в своем отношении к компьютерам он не ударился в другую крайность.

Просто ничего из их советов не принимал на веру. Свод компьютерных программ охранялся законом. Своей властью Председатель не мог вносить в него изменения. Но он выносил поправки на референдум, и в большинстве случаев их утверждали. И «психология» компьютеров понемногу менялась…

В обществе тем более происходили разительные перемены. Тысячекратно возросла дисперсия личностных мнений и соответственно упал показатель общественной стабильности. Раньше Председатель начал бы энергично стабилизировать положение всеми средствами компьютерной иерархии. Теперь же испытывал радость: по предложению Строма ввели показатель общественной активности — мерило душевного здоровья общества, и он увеличивался с каждым днем.

Прежде миряне проявляли единодушие, основанное не на идейной общности, а на привычке бездумно передоверять дела компьютерам. Зачем ломать голову над проблемами, которые и так найдут оптимальное разрешение благодаря компьютерной мудрости? — убаюкивали они себя. — Разве нам не хорошо? Разве нам не безбедно?

А ныне люди смотрели друг на друга с изумлением: как могли мы впасть в такую пассивность?

Кое-кто начал искать виноватого. Им, конечно же, оказался Председатель.

— Теперь бы меня не назначили на этот пост, — с грустной улыбкой говорил он Джонамо. — Отдали бы предпочтение более решительному, инициативному. И были бы правы.

— Боюсь, что компьютерам пришлось бы туго. Дисперсия личностных мнений о том, каким должен быть Председатель, оказалась бы огромной. Как тут угодить всем? Пожалуй, компьютеры снова назвали бы вас.

— Как среднее арифметическое? — угрюмо пошутил Ктор.

— Не обижайтесь, но именно так, — с обычной прямотой произнесла Джонамо, однако увидев тень на лице Председателя, поспешила добавить: — Не вижу в этом ничего плохого. При всем разнообразии личностных мнений всегда будет золотая середина, оптимум.

— Компьютеры были бы благодарны вам за разъяснение.

— Не сердитесь, дорогой мой. Для меня вы самый лучший.

— Это правда? — не поверил своим ушам Ктор.

— Я никогда не обманываю, вы же знаете!

— Знаю. Джонамо, милая, как бы я жил без вас? Впрочем, вам это… Словом, простите мне минутную слабость. Мы, мужчины, иногда бываем… нуждаемся…

— Вы, как ребенок, Ктор. Большой, умный, чуточку избалованный ребенок.

— И этот ребенок любит вас, Джонамо!

— Я тоже полюбила вас, Ктор. Возможно, все началось в Оультонском заповеднике. Каким уверенным в себе, сильным, умелым показались вы мне тогда. Оставайтесь таким! Ах, Ктор, родной мой, если бы мы принадлежали только себе!

21. Свадьба

Джонамо сидела, подперев подбородок, и молча смотрела на Ктора. Какое прекрасное, отрешенное от всего суетного было у нее лицо!

В глубоких, черных, холодноватых глазах, казалось, навечно поселилась умудренная печаль, они скрывали и не могли скрыть непреходящее страдание.