Помню, как это случилось в первый раз. Мы стремительно мчались по снежной глади. Воздух свистел нам в уши, и, если бы на головах у нас не было мешков со вставкой из слюды, мы задохнулись бы от холодного ветра и обморозили лица. И вот на таком головокружительном бегу Рука-вицын повернул рычагом вал с прикрепленными к нему крыльями, изменив их наклон.
Случилось что-то странное. Мне показалось, что снежная тундра слегка перегнулась впереди нас и стала круто опускаться вниз, а мы между тем продолжали мчаться по прямой линии. Не успел я очнуться, как тундру впереди нас вдруг выперло горой, и она понеслась нам навстречу. Потом перед глазами сверкнуло солнце, промчалось голубой полосой небо, и я почувствовал, что с головой зарылся в снег.
Высвободившись, я увидел, что наши аэросани стоят ребром в снежном сугробе: одно крыло врезалось в снег, а другое торчит к небу. Леша Рукавицын и его отец так же, как и я, копошились в снегу шага на два от меня. Все оказались целы и невредимы и дружно расхохотались, когда поняли, что взлетели на воздух вместе с аэросанями, а потом плюхнулись в снег.
Рассказ об этом приключении дал отцу новый материал для работ и ускорил пробу почти готового аппарата. Все же первые его испытания осуществились только в середине лета, в самый комариный разгар. Впрочем, это было к лучшему, так как в это время тундра совершенно безлюдна.
Неумолчно и неугомонно гудит тогда круглые сутки над землей комариная туча, и некуда от нее скрыться. Стада оленей, как безумные, мечутся по тундре, мчатся к тайге, из тайги опять в тундру, на чистое место, где ветер относит комаров. Но и здесь, на ветру, мало спасенья от ядовитых укусов. Изъеденные в кровь животные в ужасе бросаются в воду, выставляя только морды. Часами они стоят в воде, время от времени окуная головы, при чем наиболее слабые и обессиленные нередко тонут.
Ввиду этого мы заканчивали аппарат в крытом дворе в дыму костров и при свете электричества. Для испытаний в тундре мы надевали специально приготовленные шлемы, передняя часть которых была сделана вся из слюды. Между прочим, сало одомашненных гусей, переработанное под высоким давлением, оказалось превосходной смазкой для машинных частей.
VII
Когда наступили заморозки, совершился первый настоящий полет.
Наш аппарат имел вид утолщенного веретена. Спереди у него было два винта, работавшие одновременно. Ближе к винтам прикреплялись плечи крыльев. Крылья эти хотя и сдвигались к бокам, когда аппарат стоял на земле, но далеко еще не достигали теперешнего их совершенства. Не было и «ноги», а все тело аппарата опиралось на две лыжи, в середине которых было по пяти одинаковых колес, игравших роль полоза.
Это сочетание колес и лыж было рассчитано на бег аппарата зимой по снегу, а летом по илисто-болотистой тундре. Если же аппарату пришлось бы спускаться или подниматься на твердой почве, то он мог катиться на колесах, которые наполовину выступали из-под лыж.
В хвостовой части, где были рули подъема, спуска и поворачивания в стороны, имелась еще одна лыжа с колесами, но на более низкой подставке, чем первые две. Такое положение подставок давало летящую посадку аппарату, когда он стоял на земле.
Я не помню других подробностей этой потом сильно измененной машины, носившей имя «Борьба». Но я помню ясно, что отцом уже тогда были точно сформулированы два основных правила:
1) При увеличении линейных размеров летательного аппарата в два раза, необходимо силу двигателя увеличивать в восемь раз.
2) Силы, потребные для управления аппаратом, должны расти в одинаковой пропорции с силами, стремящимися нарушить равновесие аппарата.
Оба эти правила легли в основу конструкции «Борьбы», которая давала возможность перекашивать несущие поверхности, то-есть изменять углы наклонов крыльев в обратные стороны для противодействия боковым накренениям аппарата. Это вместе с рулями делало аппарат довольно устойчивым.
Так как благодаря гениальному изобретению варин мы располагали почти неограниченной двигательной силой при очень легком весе самих аккумуляторов, то строили сразу аппарат больших размеров и большой грузоподъемности. Все же при первых полетах на борту «Борьбы» было всего два пассажира, хотя аппарат мог поднять и десять.
Честь первого полета выпала на долю Семена Степаныча и Успенского. Для управления рулями и машиной тогда еще требовалось не менее двух человек. Лететь отцу колония единогласно не позволила.
Мы с замиранием сердца следили, как оба летчика забрались в аппарат и приготовлялись к отлету.
Отец сделал знак рукой. Успенский взялся за рычаги рулей, а Рукавицын повернул выключатель.
Дружный свист обоих винтов заставил меня вздрогнуть. Я впился глазами в «Борьбу», которая скользила по земле, с каждой секундой ускоряя бег, и вдруг словно отклеилась и крутой линией пошла вверх, потом выровнялась и понеслась над тундрой.
Мы в восторге зааплодировали.
Только отец стоял молча, не отнимая бинокля от глаз. Но вот он дрогнул. Я перевел взгляд на аппарат. «Борьба» в это время описывала круг, и было отчетливо видно, что она стремится перевернуться на бок.
Все замерли, боясь пошевелиться, кто-то инстинктивно схватился за мое плечо. Это был жуткий момент. Но аппарат выровнялся и летел к нам обратно, постепенно снижаясь. Соприкоснувшись с землей, он как-то странно запрыгал, потом остановился и припал к земле на правое крыло.
Весь полет длился около пяти минут, показавшихся нам часами. Мы бросились к аппарату. Летчики были целы и невредимы, в аппарате оказались легкие поломки. Отлетела одна лыжа, и погнулось правое крыло. Впрочем, стальные и аллюминиевые пластинки, из которых были составлены крылья, нисколько не попортились.
Машину отвели в крытый двор, а летчики рассказывали о своих впечатлениях. Отец слушал их с напряженным вниманием, изредка задавая вопросы и делая беглые заметки в своей книжке.
После этого он с Успенским и Рукавицыным вплоть до ужина просидели в мастерской, работая над моделями и внося поправки в конструкцию «Борьбы».
А после ужина мы устроили торжественный «танец диких», как назвал его Орлов, вокруг нашей машины. Это был самый веселый и радостный день за все время жизни в «Крылатой фаланге». Даже угрюмый и суровый Лазарев дошел, как сам он сказал, до детского состояния, стоял на голове, а ногами изображал, как режут ножницы.
Но на другой день снова закипела лихорадочная работа и закончилась к первому снегу, покрывшему тундру.
Снова была высчитана схема полета, проверены законы сопротивления воздушной среды, всем нам теперь хорошо известные.
