— Да. И согласитесь, что это не совсем нормально. Если речь идет о профессионалах, они, скорее всего, пользовались бы калибром 7.65… Во всяком случае, что касается Монжо, калибр тот же самый. По-видимому, и оружие то же самое.
— И тот же убийца!
Бельяр ждал Марея во дворе комиссариата.
— Ну и вечер! — сказал Марей. — Если ты спешишь домой… Извини, что я так надолго задержал тебя. Возьми мою машину.
Они молча шагали по тротуару.
— Твое мнение? — снова спросил Марей.
Бельяр тряхнул головой.
— Нет у меня никакого мнения. В голове полный туман, как и у тебя. Я ничего не видел, ничего не слышал. И при этом не сдвинулся с места.
— Тебе не кажется, что убийца пользуется… как бы это сказать… определенным методом?
— Каким методом? Он не знал, что мы там будем, точно так же, как не знал, когда убивал Сорбье, что явимся мы с Ренардо. Он приходит, стреляет, исчезает. Вот и все.
— И стены ему не препятствие.
— Да уж!.. Твои люди там, на месте?
— Да. Я разбудил Фреда. Впрочем, они ничего не найдут. Правда, отпечатки пальцев иногда могут оказать услугу, но мы имеем дело с человеком осторожным. Сейчас поеду в больницу. Надеюсь, Монжо спасут. Голову даю на отсечение, что он знает, где спрятан цилиндр.
— Уже две жертвы, — заметил Бельяр. — Предупреждаю тебя, что выхожу из игры. Не то чтобы я боялся за себя. Для этого нет никаких оснований. Но мне надоело быть свидетелем, которому нечего сказать.
Он сел в машину.
— Поцелуй малыша, — сказал Марей. — Поверь, мне искренне жаль…
Бельяр включил мотор. Он дружески помахал рукой, а Марей медленно пошел к комиссариату. «Поразмыслим, — повторял он про себя, — поразмыслим… Кто-то наверняка поджидал Монжо у двери. Вероятнее всего, они вместе вошли. А потом?… Потом этот человек стреляет в Монжо. В тот самый момент я теряю несколько секунд, чтобы открыть дверь… Человек услышал меня. Иначе и быть не могло. Тем более что я крикнул что-то Бельяру. И тогда… Он прячется на втором этаже. Это самое разумное. Впрочем, даже если он спрятался на первом, это ничего не меняет. Внизу стоит Бельяр… Пойдем до конца: по той или иной причине Бельяр позволяет ему уйти. Этого не может быть, потому что на заводе, кроме Бельяра, были еще Ренардо и Леживр, а убийца тем не менее исчез. Значит, и отсюда он ушел не благодаря Бельяру, а вопреки ему. Но как? Каким чудом ему это удалось? Я становлюсь полным идиотом!»
Марей вошел к себе в кабинет и снял трубку.
— Алло… Больница?… Ну как?… Перфорации нет… Сколько времени?… Три дня?… Никак не раньше?
Удрученный, он повесил трубку. Три дня ожидания! За три дня столько всего могло случиться!
VII
На столе лежали пачки газет, казавшихся траурными из-за черных жирных заголовков.
Похищение атомной бомбы. Париж под угрозой. Катастрофа может разразиться завтра.
Усталым жестом Марей отодвинул их.
— Рауль Монжо… — начал он.
— Плевал я на вашего Монжо! — взорвался Люилье. — Паника может вымести всех из Парижа с минуты на минуту, а вы мне суете Монжо! Зачем он мне? Какое-то ничтожество! Полумертвец! Мне нужен цилиндр. Цилиндр!
Директор утратил обычную невозмутимость. Он остановился у высокого окна, чтобы еще раз взглянуть на город, затопленный солнцем. Потом резко обернулся.
— Сегодня вечером радио передаст соответствующее сообщение. Мы постараемся придать происшедшему разумные масштабы. Того, кто разгласил эти сведения, неизбежно найдут. Наверняка кто-нибудь с завода не умеет держать язык за зубами, тем хуже! Он за это поплатится. Газеты замнут дело. Но я хотел бы сразу же предупредить вас, Марей: я вынужден поручить расследование другому… Вы будете по-прежнему заниматься Монжо… Табар же отправится в Курбвуа и начнет все сначала.
— Понятно, — сказал Марей.
Люилье медленно подошел к нему, тон его стал другим.
— Поставьте себя на мое место…
— Я все прекрасно понимаю, — отрезал рассерженный Марей.
— Вы-то сами верите в этого Монжо? — снова начал Люилье.
— Я ни во что не верю. Я придерживаюсь фактов. Монжо писал Сорбье. Он пытался замести следы, отправив письмо под вымышленным именем. Адрес его пропадал дважды: у Сорбье и на заводе. И наконец, кто-то хотел его убить. Судите сами!
— Это внушает опасения, — согласился Люилье.
— Опасения! — воскликнул Марей. — Я считаю это решающим фактором.
— А если Монжо умрет?
— Мы проиграли. И не надейтесь, что Табару удастся…
Люилье поднял руку, успокаивая его.
— Я вам полностью доверяю, — сказал он. — Но надо успокоить общественное мнение. Мы обязаны перевернуть небо и землю…
Люилье проводил комиссара до двери.
— Само собой разумеется, ни единого слова о том, что произошло в доме Монжо. Дальше этих стен ничего не пойдет. Критиковать пусть критикуют. Но смеяться над нами — дело другое!..
Марей уловил намек и чуть было снова не вышел из себя.
— Все произошло именно так, как я написал в своем рапорте, — возмущенно заявил он.
— Значит, убийца улетучился, — сказал Люилье.
Марей остановился и с вызовом произнес:
— Господин директор, я готов подать в отставку…
— Ладно, ладно, Марей! Разве я вас в чем-то упрекаю? Вам просто не везет.
— Это хуже всяких упреков, — сказал Марей.
Он был в ярости и, чувствуя себя совсем несчастным, отправился в больницу, где Фред установил свой наблюдательный пост, расположившись в маленькой комнатушке, пропахшей лекарствами. Фред читал газеты.
— Ну как? — спросил Марей.
— Ничего нового, — сказал в ответ Фред. — Он еще не пришел в сознание. Ему только что сделали второе переливание… Видели?
Он кивнул на разложенные газеты.
— К вечеру весь Париж тронется в путь, как в сороковом.
Марей снял пиджак, взял сигарету из пачки Фреда.
— Расследование будет вести Табар, — сказал он.
— А мы?
— Мы будем продолжать свое дело здесь.
— Это как сказать. Если верить врачу, с Монжо дело дрянь.
— Пойду погляжу, — сказал Марей, сунув сигарету в карман.
Лицо Монжо было воскового цвета, глаза закрыты, скулы резко выступили, нос заострился — он казался уже мертвецом. Из стеклянного сосуда, подвешенного на кронштейне, спускалась резиновая трубка, исчезавшая под простыней. Дежурный инспектор встал.
— Как дела, Робер? — прошептал Марей.
Тихонько взяв стул, он сел около Монжо. Едва заметное дыхание вырывалось сквозь сжатые зубы раненого, порою нервная судорога сводила ему рот. Тишина в этой слишком теплой комнате казалась еще более бесчеловечной, чем в одиночной камере. Марей разглядывал лежащего человека, который во мраке угаснувшего сознания боролся со смертью. Его лоб, волосы были в липкой испарине. Истина скрывалась тут, она притаилась в этой лишенной всякой мысли голове. Цилиндр… По всей стране полицейские в форме и в штатском останавливали людей, придирчиво изучали документы, проверяли багаж. На контрольных пунктах задерживали машины. Сторожевые катера пришвартовывались к борту кораблей, покачивались рядом с готовыми отплыть грузовыми судами. Но на самом-то деле тайник, укрывавший цилиндр, был тут, в одной из извилин этого уснувшего мозга. И Марей глядел на умирающего с какой-то нежностью. Ему даже хотелось влить в него частицу своей воли, своей энергии. Если бы он посмел, он, подобно знахарю, положил бы свою широкую ладонь на это осунувшееся лицо. Но Монжо в одиночку вел свою битву. Марей бесшумно встал, взглянул на листок с температурной кривой у кровати и выскользнул из комнаты.
Хирург все еще был на операции. Марей ждал его. проглядывая медицинские журналы, от которых его клонило ко сну. Он запрещал себе думать. Впервые за всю свою службу он боялся задавать себе какие бы то ни было вопросы. Он старался похоронить на дне своей памяти картины, которые с поразительным упорством всплывали снова и снова. Пустая комната, пустая лестница, пустой дом. А стоило ему случайно взглянуть на часы, как все та же мысль заново поражала его: пятнадцать секунд, чтобы исчезнуть… как на заводе!
Около полудня появился хирург. Он еще не успел снять белую шапочку, и халат его был в розовых пятнах.
— Комиссар Марей.
Они пожали друг другу руки.
— Есть надежда? — спросил Марей.
— Один шанс из десяти. Парень потерял много крови. Он алкоголик. Рана сама по себе хоть и тяжелая, но не смертельная. Я боюсь осложнений.
— Когда он придет в сознание?
Хирург с улыбкой развел руками:
— Вы слишком уж многого от меня хотите.
Он снял шапочку, расчесал пальцами светлые волосы и стал вдруг похож на мальчишку, глаза у него были голубые и очень ясные.
— Может быть, к вечеру… Вы собираетесь его допрашивать? Это исключено.
— Только одну минуту.
