и генералов плечики оголяли. Хитро! – и он взял с полки еще одну бутылку.
Федоров насупился:
– Глупости говорите, Шипов. Я просто рассказываю, как могу развлечься и без этого вашего «фараона». А настоящее творчество – это другое. Настоящее творчество – это когда заходишь через залитое летним солнцем крыльцо в усадьбу, а там в гостиной висит ваша картина, и она столь светла, что соревнуется в яркости с солнцем, и гостиная оттого кажется шире и светлее, и картина – это еще одно окно в мир, за которым не обычные набившие оскомину кусты сирени, а нимфа в сиреневом платье, с лентами во вьющихся волосах и с букетом цветов или с фруктами, и на полотно это хочется любоваться бесконечно. Или вот кабинет, темный, будто наши казармы, только большие дубовые полки с книгами, и картина на стене тоже мрачная, в песочных и лазурных оттенках, и на ней – голландский пейзаж, или море, или древние руины города, или портовые лачуги, но они одним словом рассказывают о том, о чем написано в тех бесчисленных книгах на полках, и даже больше. Один только взгляд, и ты можешь стоять перед картиной бесконечно и только думать, размышлять и чувствовать, как она затягивает тебя внутрь себя…
– У вас самого есть такие полотна? – спросил Азаревич.
– Нет, увы, я такое не пишу. Пока вот не пишу.
– Отчего же? Времени вам зимой наверняка не занимать. Неужели все думаете на дамские портреты потратить?
– Не знаю… Не пишутся они, и все тут! А за вдохновением особенно и не поездишь – я человек военный. Но все равно, непременно что-нибудь в будущем году на выставку отправлю!
– Отправьте портрет супруги господина полковника, – посоветовал Шипов, – если первую премию дадут, так на радостях и в звании могут повысить. Начальство наше такие вещи любит. Или вон Наталью Николаевну! Удивительной красоты девушка! Шармант! Ее портрет тоже наверняка не останется незамеченным.
– Нет-нет, – быстро проговорил Федоров, заметив, что от упоминания имени актрисы Келлер вздрогнул, и на его щеках заиграл пунцовый румянец – не то от вина, не то от волнения. – Для выставки нужно что-то другое. Вот, может, Матвея Васильевича напишу! Это – точно на выставку! Вроде бы и вид полностью по циркуляру, а глаза… Вот где золотая медаль и премия!
– Глупости, – фыркнул Полутов, до того сидевший за столом молча. – Я не столь тщеславен, чтобы с меня портреты писали, да и другому мужчине, будь он хоть величайший живописец, мне плечи выправлять да голову вертеть не позволю.
Офицеры захохотали.
– Нет, – совершенно серьезно сказал Федоров, – я с вашего позволения все равно непременно напишу. Тут ведь какая штука: ну что такое обычный портрет? Лицо, глаза, нос, рот, волосы, ну плечи и руки… Все от незнакомого человека. Кого это может привлечь, заинтересовать? Только того, кто знаком с натурщиком, с моделью. Обычно ведь как люди говорят: портрет хорош, если сходство есть. Простота! А я напишу с вас настоящий портрет, такой, что даже никогда не видевшие вас обязательно будут останавливаться у него и разглядывать.
– С чего это им разглядывать? – спросил Полутов.
– А в глазах у вас есть что-то такое… Сразу и не передашь словами. Вроде бы спокойные и светлые, а что-то в них иное, не херувимское. И не военное, тяжелое, как вон у господина Келлера… Интересные у вас глаза, Матвей Васильевич!
– Вот я тоже замечаю, – рассуждал Шипов, развалившись на своем стуле, – я могу полспектакля не сводить с актрисы глаз, улыбаться ей, бросить ей на сцену цветы, а потом, когда приходишь за кулисы, она же не ко мне, а к Матвею Васильевичу сперва подойдет!
– Я просто не строю в ее адрес таких страшных и печальных физиономий, поручик Шипов, – съязвил Полутов, – и еще к концу спектакля в состоянии твердо стоять на ногах, а не съезжать вниз по лестнице, успев перед тем осушить в антракте пару бутылок шампанского!
– Неправда это! Такое было лишь раз, тогда, когда я споткнулся перед гримерной и помял корзину с цветами. Но ведь и это было не напрасно: вся труппа смеялась и потом на все вечера любезно приглашали. Приговаривали: уж вы только, голубчик, берегите себя! Как же мы обойдемся без такого ярого поклонника? Вот так вот-с!
Келер фыркнул.
– Да-да, – продолжил Шипов, – и Наталья Николаевна тоже смеялась, и даже заботу особую проявила – розу в петлице мне поправила. И вообще, господа, сказать по правде, пусть я намеревался с Екатериной Павловной знакомство поближе устроить, но если ваших, Антон Карлович, цветов Наталья Николаевна более не принимает, то мне и для нее не жалко.
– Это не ваше дело, Шипов, – процедил Келлер. – Впрочем, какого дьявола? Пускай! Ваши помятые корзины наверняка придутся ко двору!
– Значит, это правда? Наталья Николаевна стала холодна с вами? Не обижайтесь, дружище – улыбнулся Шипов, – я сказал это просто так, чтобы прояснить диспозицию.
– Вы допроясняетесь до дуэли, поручик! – Келлер залпом осушил свой стакан и грохнул им об стол.
Шипов подпрыгнул на стуле:
– Дуэли не боюсь! Да и что это такое? Если вас не принимают, имейте совесть, отойдите прочь!
Келлер вскочил и схватил Шипова за грудки.
Азаревич с Полутовым и Федоровым бросились разнимать спорщиков.
– Господа, бросьте! Достаточно! Да перестаньте же, черт вас возьми! – Азаревич с трудом заставил Келлера ослабить хватку. – Вас вино разбередило! Глупые, пустые разговоры! А вы, Шипов, могли бы и последить за языком, если за картами и стаканом следить не умеете!
Противники разошлись по углам.
Шипов смутился:
– Что правда, то правда! Глупость это – ввязываться в дуэль после вина и карт! После каждой попойки стреляться – так и пуль не напасешься!
– Мне достаточно будет лишь одной, – огрызнулся из своего угла Келлер.
Шипов пропустил его замечание мимо ушей. Он подошел к полке и снял с нее очередную бутылку.
– Ладно, в сторону, – сказал он и поставил бутылку на стол. – Примирительная?
Полутов разлил вино по стаканам, и все пятеро молча выпили.
Глава IX
«Вот так головоломка, – думал Азаревич, лежа в полудреме на своей койке. За окном было темно и тихо, и только где-то далеко в полях почему-то временами принимались галдеть галки. – Теперь думай, что может заставить этих молодых, талантливых и привлекательных девиц, которым рукоплещет весь город, взять да и согласиться на самоубийство. Чем их берет этот зверь? Какие мысли он им внушает, если они так легко по его приказу расстаются с жизнью?»
После выпитого мысли Азаревича мешались. Он ворочался с боку
