Читаем без скачивания Престолы, Господства - Дороти Ли Сэйерс

(Так, без сомнения, поступал бы и Питер, подумала она, если бы имел к этому склонность. Правда, до сих пор он не выказывал охоты орать. Но Джеральд ревел бы как двадцать тигров. Нет, всё дело в том, к чему привык.)

Розамунда подошла к зеркалу и быстро со знанием дела занялась лицом.

— Это так неприятно — носить чёрное, не так ли? Кстати, не думаете, что вам нужна совершенно другая косметика?

— Косметика мне не очень идёт, — сказала Харриет. — Фактически, строгий тиран запрещает мне пользоваться ею.

— Мужья всё ещё могут что-то запрещать?

— О, не Питер. Мой модельер. Он художник. Говорит, я разрушу все его художественные эффекты. А ведь один художник должен уважать взгляды другого — это же естественно. Я имею в виду Алкивиада. Вы его знаете? Или существует ужасная вражда кланов между ним и Фанфрелюшем, как между Кэмпбеллс и Макдоналдс?

— Не имею ни малейшего представления, — сказала Розамунда в холодной ярости.

(«Караул!» — подумала Харриет, теперь я оплошала. Именно поэтому Питер… как глупо с моей стороны не понимать!)

Ситуация нормализовалась с появлением у двери горничной.

— Комплименты от его светлости, миледи, но мистер Харвелл боится, что должен идти, поскольку у него назначена встреча. Автомобиль может возвратиться, если мадам не готова.

— О, нет, — сказал Розамунда, — я поеду сейчас. Так мило с вашей стороны, леди Питер, пригласить нас. Вы обязательно должны как-нибудь заглянуть к нам.

Харриет ответила, что будет счастлива.

— Очень приличные люди, — сказал Лоуренс Харвелл. — Рад, что мы пересеклись. Они занимают важное место среди публики партера, а эта женщина связана с писателями и так далее. Мы должны будем пригласить их на что-то. В настоящее время, конечно, большой приём не устроить, но мы может позвать их на небольшой обед…

— Нет, — сказала Розамунда почти с яростью. — Ей я, конечно, симпатизирую, но не смогу выносить этого мужчину.

— Дорогая! — выпалил мистер Уоррен. — Думаю, он был очень вежлив. Старался изо всех сил. Как говорит Лоуренс, он важная птица. Таких мало. Денверы…

— Да, и он это знает. Именно за это я его и ненавижу. Только взгляните, как он обращается с женой!

— Обращается с женой? — воскликнул изумлённый Харвелл. Тон Розамунды предполагал по меньшей мере явную грубость, если не жестокость, побои и открытую неверность, а он не заметил ничто подобного. — Мне казалось, его отношение к ней превосходно.

— А я считаю, что оно снисходительное и ужасное. Все эти дела с портретом, отсылка мистера Шаппареля к ней, как если бы его это вообще не касается. «Я не встану между одним художником и другим художником», — глумливая скотина! — и только для того, чтобы напомнить нам всем, что ей пришлось зарабатывать на жизнь.

— Ну, — сказал Харвелл, — теперь она не должна писать, если не хочет.

— Наверное, это единственная независимость, которая осталась у бедняжки. И не думаю, что ему это нравится, именно поэтому он и глумится. И посмотрите на этот абсурдный огромный дом — абсолютно ненужный ни для чего, кроме как произвести на неё впечатление собственным величием. Она даже не осмеливается сказать, что у нас есть то или это. «Семейные реликвии Питера, деньги Питера, родственники Питера, слуги из семейства Питера». Она мне так и сказала. Ей даже не позволено самой управлять домом — всем управляет старая няня Питера. Я-то знаю. Она выплеснула всё это на меня, когда мы были одни.

— Полагаю, — сказал мистер Уоррен, — он всегда был испорченным молодым человеком, любимчиком матери.

— Должен сказать, — вставил Харвелл, у которого имелись собственные неясные моменты, которые стоило обсудить, — не понимаю, почему он вообще захотел жениться на ней. Он мог сделать гораздо лучшую партию. Она — никто, она даже не особенно красива, и разве с ней не связано что-то подозрительное?

— О да, была ужасная история. Он спас её от тюрьмы или чего-то худшего. Я забыла в точности. Это даёт ему прекрасную возможность чувствовать себя покровителем. Вероятно, он один из тех людей, которые всегда должны быть неким царьком в любой компании.

— Не могу сказать, что нашёл его покровительствующим, — возразил мистер Уоррен. — Он был очень мил. Конечно, я объяснил ему… им обоим, — я всегда так делаю — свои обстоятельства. Никогда не хочу оставлять людей в неведении.

— Отец, дорогой, почему ты должен себя унижать? Это абсолютно ненужно.

— Я не могу не чувствовать такие вещи, — настаивал мистер Уоррен. — Он сказал, что, как он считает, мне крупно не повезло. Ну, я и сам так думаю, вы же знаете. Очень крупно. Меня осудили несправедливо.

— Ну, хорошо, папаша, — сказал Харвелл, — все мы делаем ошибки, и именно поэтому жуликам удаётся жить. Нужно держать глаза открытыми, вот и всё. Мы не будем иметь никаких отношений с этими людьми, если тебе они не нравятся, дорогая. Предоставь это мне. Мы пригласим их как-нибудь, когда будем уверены, что они не смогут приехать, и на этом всё кончится. Не хочу, чтобы ты делала что-то, к чему не лежит душа.

— Конечно, если тебе этот человек нужен для дела…

— Мне никто не нужен. Если тебе он не нравится, этого достаточно. Обойдёмся без него.

— О, Питер, как я благодарна, что ты увёл мистера Уоррена. Твоё второе имя — Такт, не правда ли?

— Занудный старый осёл. Не думаю, что от него какой-то вред, но нет никаких причин, почему ты должна его выносить. Он, вероятно, ничего и не помнит об этом.

— О, это! (Таким образом, Питер ничего не понял. Он думал только о ней. Так на него похоже.) — Я ничего против этого не имею — в небольших объёмах. Фактически он знал, но не слишком задумывался о моём опыте. Я не настоящий преступник, только подследственная, а он был настоящим, и очень этим гордится в некоторой перевёрнутой шкале ценностей. По крайней мере, мне кажется, что эта его гордость — своего рода защитный механизм. Вероятно, он очень болезненно ощущает своё положение в этом доме. Я так поняла, что обычно он изолирован в Бичингтоне.

— Бедный старый грешник! Целый день наедине с собой. Наверное, нуждается в ком-то, чтобы выпустить пар. Терпимо, пока никто не против, но со временем всё это становится слишком утомительным.

— Да. Питер, а ты действительно хочешь, чтобы нарисовали этот портрет?

— Мне бы хотелось его иметь, если ты можешь пожертвовать временем и не против сама. Не то, чтобы мне обязательно нужны надпись на урне иль дышащий мрамором лик, [81] чтобы задуматься о своих благословенных. Но иногда я подозреваю тебя в недопустимой скромности. Мне хочется, чтобы Шаппарель показал тебе тебя саму.

— О! Дорогой, ты не мог бы делать комплименты немного более… фривольно? Неужели это всё так много для тебя значит?

— Нет, не абсолютно всё. Только то всё, что связано с тобой.

— Тебе нужно вырасти из этого, Питер.

— Слишком поздно. Я прекратил расти. Впредь я стану лишь медленно костенеть в отношении преданности. Время превратит меня в мрамор. Душа — памятник себе самой, [82] как и некоторые из ваших стихотворцев говорили. [83] К настоящему времени Шаппарель уже должен добраться домой. Позвони ему и договорись о встрече.

6

Взгляните, вот портрет, и вот другой…

Уильям Шекспир [84]

Я предпочёл бы смотреть на портрет собаки, которую знаю, чем на все аллегорические картины в этом мире.

Сэмуэл Джонсон

Дорогая миссис Харвелл,

Вчера к нам заходил сэр Джуд Ширман и, между прочим, сказал, что ищет «необычные» пьесы для постановки в театре «Лебедь». Как вы знаете, он пытается ставить интересные шоу для короткого проката, и всегда имеется шанс передать ему что-нибудь перспективное в коммерческом отношении. Я упомянула имя мистера Клода Эймери, и сэр Джуд сказал, что знаком с его книгами и желает познакомиться с его работами для сцены. Возможно, мистер Эймери посчитает целесообразным послать ему рукопись.

Очень жаль, что вы с мужем не смогли приехать к нам на ланч на прошлой неделе. Надеемся, в следующий раз всё сложится удачнее.

Искренне Ваша,

Харриет Уимзи

«Невыносимо!» — подумала Розамунда. Не то, чтобы ей самой не приходила в голову мысль о «Лебеде» — она несколько раз просила, чтобы Лоуренс связал её с Ширманом, но упёрлась в глухую стену нежелания. Казалось, по каким-то причинам Лоуренсу не нравится этот человек.

Фактически, суть оскорбления, нанесённого сэром Джудом, состояла в том, что три года назад он добился сногсшибательного успеха с высокоинтеллектуальной поэтической пьесой, которую Харвелл высокомерно отказался поддержать. Будучи «деревенщиной с севера», которому нравится резать в глаза правду-мать, сэр Джуд считал обязательным напоминать о своём триумфе каждый раз, когда сталкивался с Харвеллом в баре на какой-нибудь премьере. Харвелл обычно отвечал, что можно поставить почти что угодно, если не жалеть вложенных средств и подобрать аудиторию из глупцов. Но это не изменило факта, что глупая пьеса (абсолютно вторичная во всех отношениях) продержалась восемнадцать месяцев в Уэст-Энде, а затем отправилась на успешные гастроли по провинции и добилась нового триумфа в Соединённых Штатах. В общем, пьеса эта сама по себе была ужасным оскорблением. Но поскольку события эти имели место ещё до брака Харвелла, Розамунда ничего об этом не знала. Её муж обычно говорил, что Ширман вульгарный и недобросовестный в делах человек, держащий мёртвой хваткой половину лондонских театров, — тут он был прав и, наверное, сам сознавал, что это и было настоящей причиной его ненависти.