Читаем без скачивания Нормандия - Неман - Мартина Моно

— Поздравляю, — отозвался доктор.

— Это было сделано потрясающе ловко, — продолжал Шардон.

Никогда он не был так счастлив. Быть победителем— какая это фантастическая штука! «Он вырос», — отметил про себя доктор. «Это так просто», — думал

Шардон. Он хотел бы, чтобы его встретила сотня товарищей с музыкой, с песнями, Татьяна с гармонью. Он хотел бы, чтобы его победа стала грандиозным праздником… Но разум умерял его пыл: фрицев сбивают каждый день. «Да, но этот — этот мой». Ему очень хотелось бы увидеть сейчас Марселэна.

— Это было сделано потрясающе ловко, — повторил он.

— Я слушаю, — проговорил, сдаваясь, доктор, — * рассказывай.

Шардона не нужно было уговаривать.

— Я лег на заданный курс и тут же увидел его. Он был в очень удобном положении… Я даю газ, нажимаю гашетку, очередь… Я промахнулся! Ах, доктор, я готов был локти кусать… Обгоняю! Теперь я в его власти. Сейчас он меня собьет, понимаешь, я уже мертв… Невероятно! Этот трус не стреляет! Я подставил ему хвост, а он дал мне развернуться! Он дал мне вернуться к нему… сосунок… На этот раз я не промахнулся…

Что-то в позе доктора вдруг заставило его прервать рассказ. Голова доктора была чуть склонена, плечо немного опущено…

— Эй, у тебя такой вид, точно ты не слушаешь меня!

— Очень интересная история, — ответил доктор. — 1 Только все ваши рассказы о боях похожи друг на друга, и вы их рассказываете мне целыми днями…

Марселэн сразу же понял — что-то случилось. Когда он показался в дверях, дневальный доложил о его прибытии. Комаров даже не шелохнулся — стоя спиной к двери, он смотрел в окно. «Никуда он не смотрит, — подумал Марселэн, — просто не желает видеть меня».

— Честь имею, господин генерал, — сказал он самым официальным тоном.

Комаров продолжал стоять не двигаясь. На фоне окна вырисовывался его силуэт; глыба недоброй тишины, враждебный затылок.

Марселэн бросил вопросительный взгляд на Кастора. Тот ответил жестом, выражающим недоумение. Марсе-лэн сделал шаг вперед, остановился. Это было невыносимо — чувствовать присутствие генерала, которое, по правде говоря, было больше похоже на отсутствие, ощущать огромную тяжесть осуждения —тебя даже не хотят видеть!

«Тем хуже, я нарушу субординацию, — думал Марселэн. — Я начну сам». Он уже открыл рот, когда от окна вдруг донесся голос Комарова. Неожиданно спокойный, будто каждый звук был проверен, но с тем оттенком дрожи, который скорее угадывался, чем был слышен, — голос человека, овладевшего своим гневом. Комаров по-прежнему не оборачивался. Он обращался к Кастору.

— Переводите майору Марселэну слово в слово… Вы поняли? Слово в слово.

:— Он хочет, чтобы я перевел вам слово в слово, — * сказал Кастор.

Комаров никогда не прибегал к таким предосторожностям. Марселэн напрягся до предела: он еще не знал, какая произошла катастрофа, но знал, что она произошла.

— Переводи! Я тоже настаиваю: слово в слово.

Комаров заговорил. Марселэн видел, как мертвенно побледнел Кастор. В глазах его стоял ужас.

В нормальной обстановке вывести Кастора из равновесия было очень трудно. В тревожной обстановке под Орлом это было еще труднее. Между умолкнувшим Комаровым и ожидающим Марселэном он стоял без слов, ошеломленный тем, что узнал.

— Ну, ты слышал приказ? — глухо сказал Марселэн.

«Я всего лишь магнитофон, — подумал Кастор, — машина для записи. У меня больше нет сердца, нет души — я только превосходный переводчик». Каким-то одеревеневшим голосом он произнес:

— Один из французских пилотов только что сбил капитана Тарасенко…

— Татьяну?.. — воскликнул в ужасе Марселэн.

Комаров продолжал. Марселэн чувствовал, как дрожь охватывает его тело. Он слушал русские фразы, в которых разбирал некоторые слова… два имени и затем перевод. Это был какой-то кошмар… два голоса, оба пытавшиеся оставаться бесстрастными.

— Тарасенко передал по радио, что его атакуют, — переводил Кастор.

Ритм русского голоса стал медленным, тяжелым. Марселэн слушал французский, а глухой бас русского звучал при этом трагическим аккомпанементом.

— Он не ответил на огонь, — говорил Кастор, — он покачал крыльями… Он сделал вираж, чтобы показать звезды… Француз будто ослеп: вернулся и расстрелял его.

Слова генерала сразили Марселэна. Он смотрел на Кастора, ставшего белее мела, и знал, что ему не легче. В этот момент он еще не думал о Татьяне, он думал лишь о чудовищном факте: француз сбил русского. То, что это был Татьяна, усиливало трагизм происшедшего. Но сейчас дело было даже не в том, кто погиб. Еще не время было вспоминать гармонь Татьяны, его голос, его смех, фотографию, которую он показал однажды вечером, сказав просто: «Ольга!» Кто возьмет на себя тяжесть сказать ей, Ольге? Сейчас он, французский майор, стоял перед русским генералом. И от него ждали не трогательных излияний, а объяснений.

— Кастор, — сказал Марселэн, — скажи генералу…

Но что он скажет генералу? Что он очень сожалеет?

Что на войне могут быть случайности? Что люди валятся с ног от усталости? Что такое больше не повторится? Нет… Так заведующий машинописным бюро извиняется за орфографическую ошибку, допущенную машинисткой…

— Послушай, скажи ему…

Его прервал голос русского. Он доносился по-прежнему от окна. До сих пор Марселэн не видел глаз Комарова.

— Генерал требует слово в слово, — сказал Кастор.

Комаров обернулся. Он, видно, почти не спал последние двое суток. Марселэн наконец увидел его убитые горем глаза, новые морщинки, всю его громоздкую фигуру, которая напоминала утес посреди жестокого урагана. Он старался выдержать удар, но чувствовалось, насколько он потрясен. Несгибаемый и в то же время такой уязвимый! Марселэн слышал все тот же одеревеневший голос, без оттенков, бесконечно усталый, голос, которому бессознательно подражал Кастор.

— Люди измотаны… — говорил Кастор.

«Да, — думал Марселэн, — они перешли предел возможного. Я знаю, мы знаем это, но это ничего не меняет…»

— Это несчастный случай, — перевел Кастор. Наказания не будет…

Марселэн вновь напрягся. Комаров смотрел на него. Каждый видел в глазах другого горечь, тревожное ожидание.

— Тарасенко имел на счету восемь побед…

«И потом это был человек. Он любил жить, он любил смеяться, любил играть на бильярде, он любил Ольгу… Он очень любил нас, французов».

— И он был моим другом… — переводил Кастор.

«Сказано все. «Нормандия» продолжает существовать, но Татьяны нет… И ничто никогда не изменит того, факта, что в него стрелял француз. Отныне это — между нами и русскими».

Вдруг Комаров сделал три шага вперед. В нем уже не было ничего официального, ничего, напоминающего о том, что это генерал говорит с майором. Перед Мар-селэном стоял просто человек, которому было что сказать другому человеку. Он взял. Марселэна за плечи:

— Марселэн, — сказал он на своем ломаном французском языке, — Марселэн, 1 ы понимаешь меня!

Марселэн знал, где Комаров выучил — или считал, что выучил, — французский, где он уже встречался с французами: это было в военной академии, в очень своеобразной академии, имя которой — война в Испании. Там. не вдавались в тонкости языка — важен был смысл слов.

—; Да, понимаю, — ответил он.

Марселэн за свою жизнь познал много чувств. Он познал любовь, ненависть, страх, презрение, дружбу, энтузиазм, он считал, что познал и гнев. Но, выходя из кабинета Комарова, он почувствовал в себе особый гнев. — Красный гнев проходит быстро: человек бьёт, случается — убивает, гнев проходит. Белый. гнев более

7 Мартина Моио

97 стоек г у него цвет свечногэ воска, который сам себя пожирает. Подобно воску, он служит оболочкой для медленного огня; подобно, воску, он постепенно тает. Но худший вид гнева — это черный гнев. В нем бешенство и стыд, бессилие и эта непереносимая убежденность в том, что ты не смеешь распускаться. Этот гнев доступен не каждому. Это гнев тех, кто руководит людьми.

Шардон рассказал свою историю еще раз — теперь Пикару, пока доктор перевязывал тому руку. Он выпил свой небольшой запас водки. В ожидании положенных ста граммов он чувствовал себя в отличном расположении духа, легким, как фейерверк. Он больше не думал об Орле, и только вскользь — о задании, с которого вернуХся: улетело шестеро, вернулось пять. Он думал о сбитом фрице и ликовал.

— Настоящий летчик пристрелил бы меня, как тетерева, — ведь я его обошел. На мое счастье, я нарвался на самого жалкого из всех фрицев!

— У них становится все меньше хороших летчиков, — заметил Пикар.

Он глухо застонал — доктор причинил ему боль.

Шардон засмеялся счастливым смехом.

— Он мог сделать все, что угодно: набрать высоту, спикировать, посадить меня… Но этот господин, видимо, ждал меня.