«г» у казака выходило с гачком — на кресте удушилась.
— Это что же значит?
Турщ равнодушно слушал, как парень травит байки.
— Дражним[43] их. Тут повелось клички станичничкам давать по разным случаям. От, Богаевская — «Лапшу в самоваре сварили». А одну станицу сом ославил — на паперти ощенятился. Дон пришел… — Я заметил, что местные говорят о реке как о человеке: Дон пришел, Дон ушел.
— …и стало быть, георгицкая вода зашла, в самую весну, на Георгия. Поднялась. Колокольню не колокольню, а паперть подпирало. Сом и заплыл. Куцая ишо станица есть, где кобель хвост сломил, — говорил милиционер.
Посматривая на Турща и видя, что начальство не запрещает трепаться, продолжил погромче.
— А то Голубицкая станица — капуста! Эх, — покрутил головой, подмигнул, намекая на соленость истории. — Казак, значит, с походу вез жене ботинки. Ох! блестят, как жар. На ходу рыпу не оберешься. Скрипять, чисто гутарят! По дороге остановился у хате, ну и…
Мигая уже двумя глазами, изложил продолжение: хозяйка хаты, каза`чка, очарованная ботинками, которые «вот те крест, на стол не стыдно выставить», согласилась на обмен. Ботинки на ласку. Сметливый казак, однако, пристроил в кровати кочан капусты.
— Значится, они того самого, проводят время сладко… а она-то все спрашивает: а ботиночки иде? А казак ей: да у тебе в головах! Нажмет казачка затылком подушку, а капуста под ней: ри-ипь!
— Не слишком-то честно, — сказал я.
— Ну, чего уж… а капуста ри-ип! — Посмеиваясь, он смаковал послевкусие анекдота.
Турщ крикнул нам, чтобы подстегнули коней. Вернуться из станиц лучше до темноты. Его опасения были понятны. Малым числом туда соваться рискованно, новая власть с казаками не сошлась, хотя на момент начала революции многие казаки сохраняли нейтралитет — устали от четвертый год идущей империалистической войны, да и власти осторожничали с казачеством.
Но вскоре Советы «сняли с казаков лампасы»[44], а те в ответ «сняли решета с плетней и перелили на пули». Понеслась по степи тачанка банды с красным знаменем и надписью крупными буквами: «Сыны разграбленных батьков». Костяком ее были офицеры царской армии, уроженцы одной из казачьих станиц. Разгромить их не удавалось несколько лет. Было и восстание казачьих станиц на севере края, его жестоко, пулеметами, подавили. Теперь, по словам Турща, «взят другой курс», однако и он не совсем прямой, случаются стычки, о которых осторожно пишут ростовские газеты.
Я чуть нажал на бока моей смирной лошадки, чтобы шла быстрее. Поравнялся с Турщем. Но зайти нужно было аккуратно. Турщу, как всякому самоуверенному человеку, лучше всего дать «хлеб» — признать его правоту — и добавить масла, спросив совета.
— Забавные тут истории. Да, кстати, вы оказались правы. Фельдшер действительно мечтательный и склонен сочинить. Наслушался я вчера. Не разберешь, где зерно, — я старался говорить как можно простодушнее.
— Я вас предупреждал. Средоточие сплетен. Его эта шатия на примете давно. Мутят воду.
Вспомнив определения, которые «шатия» дала самому Турщу, я подумал, что редко встретишь чувства столь искренне взаимные.
— О Рудиной говорили наверняка, — продолжил он ровным тоном, старательно не показывая интереса.
— Да, обсудили, не без того. Рудина едва ли не Мессалина. Но ведь и девушку понять можно. Свободная.
Турщ бормотнул: «Сволочной народ, им все языками чесать!» — подстегнул лошадь. Наш милиционер свистнул, махнул рукой. Свернули. Улицы станицы неуловимо отличались от Ряженого. Много саманных хат, крыши из камыша. Но есть и крытые железом, жестью зажиточно. Ставни, двери, выкрашенные синькой, разведенной в молоке. Запахи жареных зерен кофе, близкой воды, а от местной лавки тянет керосином, стоят бидончики, но у крыльца народу немного.
— Здешние бабы об эту пору кохфий гоняют — традиция от турков, — сказал милиционер. — От, бывало, стук идет, когда толкут, а нет, так и ячмень жарят заместо. С мамонами[45], ох! А то с рыбой.
Прямолинейные улицы пересекали станицу вдоль и поперек. У плетней шумели гладкие, крупные, как курица, воробьи.
— Тут все фамилием, родом живут, — пояснил парень. — Улица — семья все с одной стороны. От тама болдыри, Болдыревы. Значитца, от ясырки с казаком дети пошли.
Я переспросил — ясырками называли турчанок, привезенных из военных походов. Низовые казаки отличались от тех, что живут в верховьях Дона. В их жилах смешалась кровь не только турок, но и горцев, татар. Мужчины высокие, статные, но ноги кривые, типично для человека, слившегося с седлом.
— А ваши-то, Рудины, они вон, — махнул рукой. В конце улицы я увидел крепкий дом, чистый, ровный, светлый, подновленный плетень. — Сам Рудин арчажник[46].
* * *
— Хозяева, здорова дневали! Есть кто дома-то?
Отец Любови Рудиной — как из железа. Копченый, темный, сухой. Младший сын Стефан — Стешка — черный, верткий и узкий. Длинные, под скобку подстриженные волосы, намазанные деревянным маслом, и взбитые — чуб. В ухе серьга, что означает — он последний в роду. Чуть позади держится мать. Я сразу узнал ее тяжелый, недоверчивый взгляд. У двери мелькнула фигура в чем-то пестром. Устинья, вдова старшего брата. В семье Рудиных было трое детей. Два брата и сестра Люба. Старший сын погиб в Гражданскую. Младший жил с родителями.
— Чиво мне тут ляскать[47] с вами, — отец говорил неприязненно. Стояли мы у плетня, во двор он нас не пустил. За его спиной негромко переговаривались Стешка и его мать, но на говоре, и я ничего не понимал из быстрых, торопливых их слов.
— Зачем же пожаловали? Твое начальство хоронить Любу не отдавало. Чего ищо нужно? — выступила мать.
— Нам нужно забрать чемодан, который был при вашей дочери. Я осмотрю содержимое, и мы все вернем, можете не волноваться, — успокаивал я, но мать только фыркнула и припустила — «ииить». — Еще я хотел спросить, с кем она ссорилась? Может, кого-то боялась?
— Кого это ей тут пугаться!
Мать говорила смело, брат помалкивал. Твердила одно: не видели дочь, не знаемся. Кивнула презрительно на Турща:
— Его и спроси. Он ее все на общественную работу ставил! Ишь, работник!
Я сделал Турщу знак промолчать, но тот не сдержался:
— Надо оказывать содействие! А вы не во всем. Не доверяете!
— А чего мне тебе доверять? И власти твоей? — вступил отец. — Вот зараз про себя скажу. Когда из отступа я вернулся, все у моря бросил! Коней, все добро. С энтих пор спину гну! А что же стало? Продразверсткой первый раз сильно обидели, пришли товарищи, под гребло забрали все зерно! А налог? Снова обида, да как сдирают, чуть не со шкурой всей. Я этим обидам и счет потерял!
— Вижу, как потерял! —
