его в ящик стола. «А сейчас он должен выйти из кабинета», – подумал я. И действительно, в ту же секунду кто-то позвал следователя из коридора, он быстро вышел, плотно прикрыв за собой дверь. Следователь и должен был выйти из кабинета, поскольку все эти печальные события и произошли только для того, чтобы нож мог вернуться ко мне.
Я не стал дожидаться более удобного случая и, поднявшись, обошел вокруг следовательского стола, открыл нужный мне ящик, взял нож и, снова задвинув ящик, вернулся на свое место в полной уверенности, что следователь не помешает мне, что он не вернется раньше времени.
– Если понадобитесь, я вам позвоню, – сказал следователь, когда я был уже у двери.
– Звоните, – ответил я из коридора. И ушел, чувствуя в кармане радостную дрожь моего ножа. Мы снова были вместе, я не корил его за содеянное – у него не было другой возможности вернуться ко мне. И потом, у них, у ножей, свои правила поведения, и не мне учить его хорошим манерам.
Полуторка
Когда-то, очень давно, так давно, что даже совестно называть цифру прошедших лет, – я в те годы учился во втором-третьем, может быть, даже в четвертом классе средней школы города Днепропетровска. Жили мы тогда, в послевоенные годы, в конюшне, в бывшей конюшне, лошадей там уже не было, на самой окраине города. Дети, внуки, правнуки моего брата до сих пор живут в этом гостеприимном сооружении и неплохо себя чувствуют – здоровенькими растут. Так вот, до школы было километра три – специально замерял, когда однажды, уже взрослым и усталым, забрел в эти места.
Дорога в школу проходила мимо затопленных оврагов, дровяных и угольных складов, сквозь заросли Ботанического сада – так возвышенно и красиво назывались тогда, в послевоенные годы, эти заросшие провалы в земле. А последняя часть пути проходила по шпалам брошенной железнодорожной ветки. Рядом с ржавыми рельсами шла обычная грунтовая дорога с рытвинами, колдобинами, лепешками конского навоза. По этой дороге шли в город на работу, возвращались с работы, женщины добирались на базар – чего купить, чего продать, а продавали все, что вырастало на их скудных огородах. Кто тащил на себе ведро картошки, кто мешок кукурузных початков, кто прямо по дороге катил перед собой тыкву, неожиданно выросшую до несуразных пугающих размеров – земля отдохнула за годы войны.
По этой же дороге шныряли и мы – босые, дочерна загорелые и всегда голодные. Мы норовили изловчиться и, ухватившись за какой-нибудь крюк, проехать, проволочься хоть малую часть бесконечного пути в школу на телеге, запряженной полуживой кобылой, на заднем сиденье немецкого мотоцикла, на полуторке, уцелевшей в военной мясорубке.
Еще немного терпения, дорогой читатель! Я уже произнес ключевое слово, которое заставило меня написать эту страничку – полуторка!
О, Боже ты мой, Боже праведный!
Как мне рассказать об этом несчастном, полуживом, многократно навылет простреленном автомотосоздании, которое всю войну на немощных своих плечах тащило мертвых с поля боя, тащило раненых в санчасть, снаряды и патроны тащило опять в пекло боя, а потом консервы, а потом бинты, хлеб и водку…
Потому что только в ней, в полуторке, и было спасение!
Когда она проваливалась под лед, в болотную топь, в речной омут, ее всем отрядом спасали, как живую тварь, умоляя, уговаривая, упрашивая… «Милая, душенька, ну, поднатужься, ну, еще разок, сейчас заведется мотор, вот увидишь, он заведется, смотри, он уже заводится…»
И мотор действительно заводился, и полуторка, как живая, с надрывным стоном выкарабкивалась на твердь. И солдаты не могли сдержать слез, ее гладили, как живую, убирали с капота прилипшие ветки и комья грязи. А полуторка, доставив полуживых раненых в санчасть, нагруженная снарядами и патронами, снова ковыляла к болоту, из которого только что выбралась, ковыляла, зная, что ее ждет…
Полуторка на моей школьной дороге… У нас с ней были свои счеты, свои отношения. А вот и приблизились слова, ради которых написана эта страничка: не было случая, чтобы полуторка не остановилась перед человеком, поднявшим руку, попросившим помощи. Женщина ли возвращалась из города с мешком непроданной картошки, замурзанный голодный школяр с сумкой, сшитой из старой рубашки (это я о себе), инвалид ли с костылем (в те годы половина прохожих состояла из инвалидов с костылями и без). Все эти подробности не имели значения, потому что водитель в любом случае ждал, пока человек заберется в кузов и усядется на пол у самой кабины, вцепившись немытыми своими пальцами в край занозистой доски. И только потом машина трогалась с места. Она совсем недавно вернулась с войны, и у нее оставались еще военные привычки, военный характер, и, да простится мне высокий стиль, из полуторки еще не выветрилась нравственность военных лет. Она еще помнила хриплые стоны солдат: «Поднатужься, милая… Еще немного, мотор сейчас заведется…»
Прошли годы, семьдесят лет прошло, даже больше. В Москве зима, похолодало, минус двадцать, ночь… У меня жизнь без перемен. Я все так же тащу на себе картошку, только теперь от платформы Немчиновка до дома с едва теплыми батареями, и не в мешке, а в красивой сумке на молнии, но все те же три километра. А мимо проносятся лучшие в мире машины – «мерседесы», «вольво», джипы… Внутри веселые лица, ухоженные руки, негромкая музыка, легкие пиджачки, белые рубашки…
Попробовал остановить – вдруг, думаю, подбросят на пару километров. Ехать-то по пути, опять же – минутка-вторая-третья. Так вот – не остановилась ни одна машина. Ни одна. За что их владельцам и поныне чрезвычайно благодарен – открылась истина.
Вот растворились в песках египтяне, исчезли хазары, куда-то подевались эллины… А вы уверены, что мы живем в России? Как арабам нравится называть себя египтянами, так и пришлым племенам нравится называть себя россиянами. А русские… О! Это нечто совершенно другое. Себя отстояли, землю свою отстояли… Но, похоже, на этом их силы, их отвага и закончились. Последний воин рухнул, так и не выронив меча из руки.
Все бы отдал, только бы знать, что ошибаюсь.
Игорь Черницкий Ангел в целлофане
Игорь Михайлович Черницкий родился в Перми в 1953 году. Окончил театральный институт в Киеве. Много лет работал актером в Киевском академическом русском драматическом театре имени Леси Украинки, затем – актером и режиссером киностудии имени А. Довженко. Автор двух полнометражных художественных фильмов – «Ивин А.» и «В той области небес…». Лауреат нескольких кинематографических премий. Окончил Высшие литературные
