Например, вальяжный штабист полковник Топтыгин, который при своей барской внешности не попал в генералы только по причине всеобщей начальной грамотности гражданского и военного населения. Бессмертное произведение проходимого в начальной школе великого русского поэта Некрасова так и называлось — «Генерал Топтыгин». И при всенародной любви к Красной Армии подобной насмешки нельзя было допустить! От посторонних штатских позорящую анкетную данную он тщательно скрывал и называл себя намного благозвучней — Толпыгин.
Видимо, из-за этого комплекса фамильной неполноценности карьеры полковник Топтыгин любую фамилию, кроме Иванов-Петров-Сидоров, коверкал с садистским сладострастием.
Я был для него «Бляйзером».
— Не Бляйзер, а Гляйзер! — поправлял его я, а мой верный товарищ по антивоенной партии и борьбе за мир Ёся Ставский упорно поправлял меня.
— Не Гляйзер, а Глейзер!
— Учиться надо, Ёся, по уставу, шаг за шагом, от звездочки до звезды. Тогда каждый полковник сможет с годами выучиться на генерала! — в свою очередь поправлял я Ёсю под тихий восторг коллег-охламонов и без какой-либо видимой реакции со стороны самовлюбленного полковника Топтыгина.
Но однажды в коридоре я спросил полковника без свидетелей:
— Товарищ полковник, а зачем, собственно говоря, вы это делаете?
— У меня на вашего брата, Бляйзер, классовый нюх!
Ах, даже не чутье, а нюх! Разозлился я за себя и за брата — русоголового, голубоглазого и горбоносого умника, несколькими годами раньше исключенного из университета за ничтожную провинность. Судите сами. Подделав экзаменационный лист, братишка бескорыстно сдавал вступительный экзамен в Политехнический институт за слабо подготовленного друга, ответил на все вопросы отлично, но по двум причинам был заподозрен в подлоге и разоблачен. Первую причину я уже назвал: отличные знания. Вторая носила этнический характер: несмотря на русоголовость, брат был ярко выраженным евреем. А хозяина экзаменационного листа звали Срым-батыр Джумангалиев, и был он казахом из старшего жуса!
Я был уже не сталинистом, но еще ленинцем и за старшего брата готов был идти другим путем. Потому и приступил к разработке достойного плана коварной кровной мести.
Надо сказать, что питались мы в столовке там же, на военной кафедре, дешево и обильно малыми порциями супа и второго с большим количеством жигулевского пива (двадцать пять копеек без стоимости бутылки). На столах стояли полные миски бесплатного черного макухового хлеба. Щербатые куски макухи заносили в голодное студенческое пузо невероятное количество ядовитых газов, избавление от которых приносило стыдливую радость.
Перед занятием по тактике Топтыгин вызвал дежурного, и тот принес целый мешок противогазов, видимо, для дальнейшего изучения.
Я понял: настал мой час! И побежал в столовку. Там я на скорую руку зарядил живот вышеупомянутым химическим боеприпасом (пиво + макуха) и еле успел встать в строй до прихода противника.
После получасовой стратегической лекции обзорного характера полковник Топтыгин перешел к тактическому использованию средств химзащиты.
— Газы! Одеть противогазы! — зычно скомандовал он.
Не знаю, как остальные, но я был уже в полуобморочном состоянии от тактики сдерживания и пошел в газовую атаку, как немцы на Ипре — безжалостно и безбожно. Все наши спаслись штатным противо-оружием. Но беспечный классовый враг, грубо нарушивший устав строевой и гарнизонной службы и не надевший по барскому высокомерию спасительную маску, был повержен первым же залпом.
— Кто это сделал, сволочи?! — возопил он.
Примененное БОВ (боевое отравляющее вещество) было образцом воздушно-дыхательного поражения, но рота не шелохнулась. Недаром наш противогаз — лучший в мире!
— Кто это сделал, сволочи? — заорал Топтыгин под второй залп. И начал бессмысленный бег перед строем, заглядывая через стеклышки масок в молодые веселые глаза будущих разведчиков наземной артиллерии. Эти глаза напротив были бесстыжими по определению и не сдали военному дознавателю местонахождение идейно близкого диверсанта. От позорной смерти путем удушения избавил жертву звонок с урока.
— Он же спасал Европу от фашизма! — укорил меня сентиментальный Ёся.
— Европу, может, он и спас, но не родину, — назидательно и нудно перешел я к морали басни. — А по их вечно живому пророку Лукичу, антисемитизм есть разновидность фашизма! Ни в родине, ни в себе он этот фашизм не победил. Тебе, монгольскому поляку (Ёсю угораздило родиться в Улан-Баторе), этого не понять: еще Польска не сгинела, хоть и умер Чойбалсан! А Топтыгин уже хуйвоюет вместе с Героем Советского Союза нацистом Насером против англо-франко-израильских агрессоров. То есть против двух своих бывших союзников и меня лично. Вот почему я, не жалея живота своего, и вступил в неравный бой Давидовича с Голиафычем, и выиграл его у перебежчика! А воспользуйся он внеклассовым природным дозиметром — собственным красным носом, — да не поленился бы пройти строй сзади, а не спереди, обязательно разоблачил бы солдатскую жопу, из которой и веяли вихри враждебные. Кстати, Ёся, а ты знаешь принципиальную разницу между полковником и студентом? Нет? Запоминай: у полковника на плечах погоны, а у студента — голова!
НАХОДКА В НАХОДКЕ
Слава Логинов вовсе не страдал систематическими запоями. Он весело в них входил, творчески в них находился и радостно из них выходил.
Слава славно работал художественным руководителем студенческого клуба культуры на вольных хлебах, подрабатывая по родной специальности журналистикой, и профессионально комиковал на самодеятельной сцене, будучи от природы одаренным и в этом жанре всеми атрибутами: голосом, пластикой и удивительно живым некрасивым лицом. Слава шикарно одевался и в трезвом виде с блеском разыгрывал из себя джентльмена, производя на провинциальных клубных девушек-студенток неизгладимое впечатление с далеко идущими последствиями.
Обещав девушке Геле пойти с ней в загс, Слава по пути зашел в запой, вернувшись из него через непродолжительное время. Взяв меня свидетелем отложенного бракосочетания, он явился к невесте. Там Слава с крокодиловыми слезами на небеспричинно опухшей роже попросил извинения за столь неожиданную для обоих задержку гражданского акта, что, конечно, не должно помешать врачующимся остаться, как минимум, товарищами. На что Геля, за это время променявшая девичью честь на девичью гордость, сказала:
— Гусь свинье не товарищ!
Слава ради красного словца легко жертвовал не только родителями, но и невестами, и в мгновение разрушил не первую любовь окончательно и бесповоротно.
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
