и теперь уедет только в три вместо того, чтобы прислать заказной бандеролью. Билеты счетоводам снесёт, компенсацию получит, жучила.
— Скорее завтра вечерним поедет, а сегодня с семьёй побудет, — Травин выпроводил Лизу на прогулку, и занимался текучкой. — Ты скажи, что за история с этим займом?
— Их, собственно, для населения два, — Семён с сожалением поглядел на папиросу, засунул её в карман, — те, что у нас продаются. Остальные в банке, мы ими не занимаемся. Так вот, у нас один крестьянский, на три года, и второй индустриальный, на десять лет. Интересная ситуация, обычные люди берут индустриальный, артельщики и прочие нэпманы крестьянский, там процент такой же, а погашение раньше.
— Ты бы какой взял?
— Никакой, — Циммерман вздохнул, — до чего курить хочется, а Муся не разрешает. Ты, Сергей, когда женишься?
— Глядя на тебя — никогда.
— Это несправедливо, почему одни страдают, а другие… Эх… Так вот, индустриальный нам с тобой всё равно брать на червонец в месяц по разнарядке, и по три гривенника раз в полгода получать десять лет. Его по подписке распространяют, особо желающих-то нету свои кровные просто так выкладывать. А крестьянский для колхозников, они продукцию сдают, а им половину облигациями. Хочешь — не хочешь, а возьмёшь. Казалось бы, крестьянский только для выкупа сельхозизлишков должен пойти, но отчего-то берут его больше, чем обычно, и совсем не крестьяне.
— В окрфинотдел сообщил?
— А то они не знают, этот вот отчёт с другими вместе к ним во вторник пойдёт. Скажи, почему мы столько отчётов пишем? У меня два часа в день уходит только на то, чтобы в окрсвязь данные собрать, они эти бумажки накапливают, отдают в окрстатуправление, те ещё куда-нибудь, в область или там в исполком, и с каждым годом их всё больше и больше. А займы? Это же денежные знаки, ими банк должен заниматься, а не почта, на каждой облигации номер свой, их учитывать надо по номерам, а не просто пачками по сто. Но ты пойди в окрбанк, что они там делают? Им с населением работать некогда, они отчёты пишут.
— Ты на это с другой стороны посмотри, — посоветовал Сергей. — Нас тут два с половиной десятка человек работает, не считая почтальонов, а при царизме сколько было?
— С телеграфистами? Двадцать семь.
— Вот. На два человека численность советская власть сократила, значит, всё правильно делается.
И ушёл. Семён остался стоять с открытым ртом, в голове его роились десятки возражений, но все они разбивались о железную логику начальства.
— Эй, — наконец сообразил он, — губерния-то в два раза уменьшилась.
— Выследил я их, — Пашка ввалился в избу, запыхавшись. — Дядь Мить, слышишь? Ой.
Митрича в избе не было. Вместо него на стуле сидел Фома, Пашка обернулся, второй, Трофим, встал около двери.
— Кого ты там выследил? — Фома поскрёб шрам на щеке.
— Так эта, хвост за нами ходит, — не растерялся парень, — молодой и старый, вчерась не видать было, а сегодня опять. Ждут, когда дядя Митя появится.
— Вот и мы ждём, — Фома достал нож, положил левую руку на стол, растопырив пальцы, и начал тыкать между ними лезвием всё быстрее и быстрее. — Вроде как только на следующей неделе вечерняя смена у твоего дяди, с котелком по лесу бегать, где он сейчас шляется?
— Так я думал — здесь, потому сразу и сказал, а как понял, что нет, и сам не знаю.
— Хвост, значит, — Фома воткнул нож в столешницу. — Нам ждать его некогда, а ты передай, что завтра, как стемнеет, мы здесь будем, и чтоб никуда не уходил. И хвоста этого чтобы не было.
— Может, прикопать их? — предложил Трофим.
— Фима, ты дурак, — спокойно сказал Фома, — за нами все каплюжники бегать начнут. Оно тебе надо?
— Шкет, ты чего такой тощий? — переключился Фима на подростка.
— Конституция такая, — ответил Павел.
— Коституция, — бандит засмеялся, — откормить его надо, а то шибко умный.
— Откорми, но в форточку в следующий раз полезешь сам, — Фома встал. — Дяде скажи, что заходили, и передать не забудь о завтрашнем.
Митрич появился после полуночи и сильно навеселе, ввалился в избу, споткнувшись о табурет, Пашка уже спал, но от грохота упавшего табурета проснулся.
— Ты чего, дядь Мить?
— Я в порядке, — Митрич добрался до ведра с водой, зачерпнул ковшиком и начал жадно глотать, больше проливая на себя. — Ох как хорошо. Племяш, я спать, и не буди меня.
— Дядя Митя, дело серьёзное, — подросток потёр глаза кулаками, — я легавого выследил. Эй, ты слышишь?
В ответ раздался громкий храп.
С почтальоншей Нюрой Травин успел поговорить только в субботу, та как раз набивала сумку газетами.
— Зря она, — Нюре было девятнадцать, почту она разносила после смены в «Набате», — я бы всё сама отнесла. И вообще, Алексеевская, которая у Кохановского — уже не мой участок, а этих я вроде знаю, да, по воскресеньям дома сидят. Особенно Савушкин, копается в своих железяках, не оторвать. Хотите, я сегодня поспрашиваю, кого увижу,
— Да я сам завтра пройдусь. А скажи, Лакобу ты знаешь?
— Нет. Да всех не упомнишь, я вечером-то пробегусь, раздам письма, два раза в неделю газетки да журналы, а потом домой.
— Лакоба — восточный такой красавец, он ещё с Екимовой живёт.
— А, этот, — Нюра скривилась, — «Ленинградскую правду» выписывает, а вот писем я для него не брала, наверное, Глашка сама ему носила.
В воскресенье температура поднялась ещё на несколько градусов. Солнце пыталось уничтожить спрятавшийся в тени снег, лужи подсохли, на дорогах появилась пыль, горожане подставляли лица дозам ультрафиолета. Великая почти очистилась ото льда, рыбаки заводили первые неводы.
Сергей с утра занялся мотоциклом, удалил старую вязкую смазку, нанёс новую, пожиже, снял с колёс цепи, ненадолго завёл двигатель и накрыл Алексеевскую слободу бензиновым смогом. Куры у соседей от треска двигателя снесли внеочередную порцию яиц, а соседские ребятишки сбежались посмотреть, что это такое творится у приезжих, и слушали пояснения Лизы. Но представление длилось недолго, Травин убедился, что транспорт готов в любой момент ему послужить в любой сезон, и закатил мотоцикл обратно, в избу.
— Может, прокатимся? — Лиза перелезла обратно
