который мне известен по спорам с современниками-комми. Можно полагаться на того же Лигачева, например.
Размечтался я что-то…
– Приехали, – сказал водитель, притормозив у дома.
– Очень вовремя. Вы, Леонид, большой молодец. Комсомол вами гордится.
Водитель раскраснелся: “А мне вас подождать?”
– Нет, не стоит, домой на такси доеду.
– Мне не сложно, – водитель, глядя через зеркало, почему-то резко отвел взгляд от меня.
– Не нужно ждать. Я тут надолго.
– Будет спокойнее старику, если довезу лично, – ответил Леонид.
– Какие интересные и заботливые у вас водители, – промурлыкала Лира. – Давай, Андрей, решай быстрее, уже зайти бы к Штейнбергу.
– Хорошо, раз вы так хотите, то ждите, – сдался я. – Но не ругайтесь, если выйду в час ночи.
– Да хоть в три, Андрей Иванович!
Странное поведение у моего водителя…
Квартира оказалась не очень большой, как сказал сам хозяин – прибранной по максимуму. Все хихикали с Лирой, и она с ними, а я стоял и вежливо улыбался. Ха-ха, как весело.
Меня представили как “чрезвычайно прогрессивных взглядов комсомолец”. Неплохая попытка зарофлить номенклатурщика. Некоторые, явно узнавая меня, стали интенсивно шушукаться. Лира поддерживала:
– Не стоит переживать, это столичный уклад неофициальной жизни Москвы.
– Чувствую себя неловко.
– Заметно. Быть может, это их и раздражает.
– Чем мое волнение может раздражать?
– Не походишь внешне на них.
Почему-то такое сравнение вызвало во мне гнев.
– А может, это они не похожи на меня? – шепнул ей в ухо.
– Ух, слава КПСС вернулась, – на этой иронии Лира соскользнула на кухню, где дымилась стеклянная пепельница.
Мой взгляд пересекся с хозяином. Присутствующие звали его то Борисом, то Борухом; он откликался и так, и эдак, всюду слышался smart talk, в котором я абсолютно не смыслил. Когда нефоры говорят на птичьем языке, подумалось мне, это приводит именно к такому результату.
– Как вам творчество? – нейтрально спросил Штейнберг.
– Да знаете, мне нужно ещё дойти до такой высоты восприятия.
Штейнберг ни улыбался, ни морщился. Черт!
– Должно быть, в этом что-то есть, – продолжил я, постепенно гася голос.
Штейнберг посуровел.
– Какая политика ждет комсомольцев в столь интересный год? – спросил хозяин.
Очень опасно. Не стоит ни давать надежд, ни говорить лишнее.
– Нас всех ждёт… ускорение.
– Хм. Прогрессивно. ВЛКСМ ускорит КПСС, а КПСС ускорит Советское государство. Все мы так ускоримся, что отправим в космос не только мужчину, женщину и собаку, но и…
Сарказм прервался возвращением Лиры. Она мягким взглядом осудила моего обидчика. Фух, я чувствую себя грязным. Нелюбовь власти к интеллигенции взаимная, но не хотелось проверять это будучи на чьей-то стороне.
– Выставка прекрасна, не правда ли?
– Да, Лира, всё замечательно. Много металла. Абстракции.
– Абстракции, – игриво повторила Лира. – Кажется, у тебя был какой-то вопрос, желаемый для обсуждения. Поторопись, а то изнемогаю от нетерпения.
– Борис, есть ли место, где можно уединиться?
– Ну разве что в спальне, – указал на дверь.
– Мы скоро вернемся, обещаю.
Борис нейтрально кивнул.
В небольшой комнате мы расположились. Совсем не то, о чем можно было мечтать. Будто вернулся в подростковые годы, сижу на кровати и пытаюсь выразить чувства.
– Лира, назови ещё раз свое предложение.
Она подняла бровь, поставила бокал на тумбу.
– Ты же всё прекрасно помнишь. Брак по расчету. Штамп в паспорте, и оба свободны делать что угодно. Хотя бы пять лет вместе побыть, а потом можно и на развод подать. Неужели для тебя важно вести эту излишнюю дипломатию?
– Конечно. Ты ушла из домой заплаканная, Григорий Максимович это увидел и посчитал, что я тебя обидел.
– То есть как? Как обидел?
– Изнасиловал, если тебе так важны подробности.
Лира поднесла руку ко рту.
– Какая глупость! Я обязательно перед ним объяснюсь.
– Неважно, поверь. То, что ты услышишь сейчас, намного важнее.
– Надеюсь! Сорвал меня со встречи с исчезающей в диком шиповнике, вырвал из компании замечательных людей. Что дальше, товарищ Озёров?
– Велихов. Меня зовут Андрей Велихов. Фамилия Озёров не моя.
Лира замерла в улыбке.
– Наверное, у тебя с отчимом и правда очень сложные отношения, – заявила она. – Ты никогда раньше не называл настоящую фамилию.
– Григорий Максимович не мой отчим. Я вообще не должен здесь быть. Мир, из которого прибыл, уничтожен.
У Лиры улыбка на лице мутировала каждую секунду: от смущения до иронии, от иронии к напряжению, от напряжения к непониманию.
– Должно быть, ты решил надо мной пошутить.
– Нет.
– Тогда ты стал чудаком.
– Нет, Лира. Послушай меня внимательно. Вчера ты просила выслушать, а сейчас настал твой черед. Это справедливо?
– Ну так… – смущению Лиры не было предела. – Надеюсь, ты не буйный. Вроде как не пил сегодня. Хорошо. Выслушаю. Всё, я готова.
И тогда принялся рассказывать невероятную историю, где конец для слушательницы оказывается не возникшим ещё событием. Сложно, когда тебе рассказывают историю о будущем. Но мне пришлось пойти в ва-банк. Я твердо решил действовать, и Лира, судя по частым репликам Курочки, весьма эмпатична на чудачества. Если всё пойдет не так, как представлялось в голове, то спишу на бред, слабость от переутомления и жалкую попытку привлечь её внимание. Вряд ли кто-то поверит Лире в обвинении о моем сумасшествии. В изнасилование куда вероятнее поверят, чем в то, что Андрей Велихов сошел с ума. Хотя, если вспомнить, как сплетничают в ЦК на Ногинском, то можно с её слов попасть и в психушку.
Я рассказывал всё. Кто, что, когда, где. О том, как жил в России, а не в СССР. О том, что бывшие союзные республики воевали. О том, что войны сомкнулись в одном пучке, сожгли мир. О том, как погибал в метро, как остановившийся поезд в тоннеле пробило ракетой. О том, как оказался в мире 1985 года. Наконец, я рассказал о том, как пришлось выживать в коммунистической Москве, будучи комсомольским номенклатурщиком.
Не жалел деталей. Не стеснялся в масштабности описаний. Лира или пойдет со мной, или будет навсегда выброшена из жизни Велихова, хотел бы того бывший владелец этого тела или нет.
– Ты чудак, Андрей. Я люблю чудаков, – снова заулыбалась Лира. – Колись, кто же
