негромко, придушенным голосом сказала:
— Только ты не забывай, пожалуйста, что сейчас отцом значится Дима. И пока это так, тебе не выгодно меня пришибать. А то совсем без нифига останешься. Как бизнесмен ты должен это понимать.
— Почти все и всегда решается объемом инвестиций, — парировал Моджеевский, — это я тебе как бизнесмен говорю.
— Мне кажется, не там, где касается живых людей с их чувствами.
— Ты все-таки идеалистка…
— Это плохо?
— Это не рационально.
— Я пыталась быть рациональной, закончилось дерьмово. Так что нечего было и начинать.
— Больше не будешь?
— Не буду. В своей шкуре жить легче, чем в ослиной.
— И к Яру больше сама не пойдешь?
— Яр — это его школьная кличка?
— Не знала?
— Нет. Сегодня мне показалось, что я вообще его не знала.
— Но ты опять ушла от ответа, — хмыкнул Богдан.
— Мне работать надо. Думаю, тебе тоже. А что до Димы… мне самой еще нужно переварить то, что было сегодня, прежде чем что-то отвечать.
— То есть ты не исключаешь, что пойдешь к нему снова, — проворчал он. — Прекрасно!
— Жизнь загадочна и непредсказуема! — пропела Юлька в трубку.
— Ну я так и понял.
— Тогда пока?
— Пока, — попрощался Моджеевский.
В трубке стало тихо. Отбросив телефон в сторону, Богдан закинул руки за голову и крутанулся в кресле. Тормознул каблуками брендовых туфель в тот момент, когда оказался лицом к панорамным окнам. Погода была ясной, и вид на маяк, который он искренне считал лучшим достоинством своего кабинета, открывался потрясающий. Только и наслаждаться, если бы не Юлькина строптивость. Впрочем, он по-прежнему ловил кайф от их препирательств. И от воспоминаний об их встречах на маяке. И от предположений, чем она может сейчас заниматься.
И черт его знает, сколько еще он мог так витать в облаках, если бы на пороге кабинета не нарисовалась вечная Алена с расписанием на сегодня и чашкой крепкого кофе.
Рабочий день, наконец-то, вошел в привычную колею.
Ему даже удалось вполне себе продуктивно поработать почти до самого обеда и разгрести пару куч завалов, накопившихся за последние неспокойные дни, в абсолютной уверенности, что ни одного из этих дней он никогда не променял бы ни на какой другой, в котором не было бы его бестолковой и удивительной Юльки.
А ближе к обеду дверь кабинета, сегодня, очевидно, доступная всем желающим, распахнулась путем приведения ее в движение посредством руки Романа Романовича. Алена вряд ли могла этому помешать — да и вообще присутствие отца здесь было не таким уж и частым. Он по-прежнему недолюбливал высоту, и стало быть, сюда, на самый верх, его загнала необходимость срочно увидеть свое чадо.
Роман Романович остановился почти на пороге, не снимая пальто, оперся спиной о косяк, сложил обе руки на груди и добродушно прогромыхал:
— Между прочим, у тебя обед через десять минут.
Чадо оторвало внимательный взгляд от монитора, не менее внимательно воззрилось на предка и незамысловато поинтересовалось:
— И че?
— И то, что испорченный желудок ближе к моему возрасту даст о себе знать, потому лучше начинать заботиться о нем смолоду.
— Если я правильно понимаю, ты собираешься проследить, чтобы я пообедал, — озвучил догадку Богдан.
— Именно. И заодно разделить с тобой трапезу. Как ты смотришь на то, чтобы сделать это в «Соль Меньер»? Они к весне меню меняют.
— Ну давай пообедаем, — согласился Моджеевский-младший, пружинисто поднялся из кресла, подхватив со спинки пиджак. — На твоей, на моей?
— А пройтись ножками — не? — хохотнул Роман Романович. — Давай на твоей, только кликни Петра, чтоб был готов, а то вдруг обед пойдет не по плану.
— Не переживай, — отмахнулся Богдан, — если пойдет не по плану, тогда и разберемся.
Маленькой процессией — впереди Роман Романович, за ним Богдан Романович — они пересекли приемную.
— В три Карпов просился прийти, — напомнила Алена, возникнувшая из-за монитора эдакой говорящей и вечно занятой головой.
— Придется перенести, — хором проговорили Моджеевские и так же синхронно хмыкнули, глянув друг на друга. Роман расхохотался и легко хлопнул сына по плечу, после чего поднял руки вверх и выдал:
— Прости, привычка!
И даже невозмутимая Алена, глядя на этих двоих, едва-едва сдержалась от того, чтобы позволить себе невероятное и недопустимое — рассмеяться с ними хором. Но недаром она была вышколена Моджеевским-старшим с младых ногтей. Продолжала сидеть безмятежной и невозмутимой до тех пор, пока оба не скрылись с ее глаз, и только после этого выдала себе под нос с коротким смешком:
— Двое из ларца!
После чего быстро глянула на часы и принялась собираться — у секретарш тоже бывают обеды. Разумеется, не в рыбных ресторанах, хотя иногда и в них, но в кафетериях недалеко от работы, куда вовсе не нужно добираться машиной, пусть и всего несколько кварталов.
Февраль, между тем, все сильнее сдавал позиции и уже совсем не походил на себя в привычном значении зимнего месяца. Напротив, если бы не все еще голые клумбы, вполне можно бы было подумать, что на дворе вовсе даже не март, а апрель подбирается в лучшем, солнечногорском виде — теплый и светлый. Впрочем, до весны и правда оставалось совсем немного, и пока Моджеевские ехали в «Соль Меньер», солнечные лучи то и дело мелькали между домов, отчего мир вокруг казался почти до прозрачности сияющим. А может быть, он таким казался потому, что, несмотря на все невзгоды, которые, если подумать — никакие не невзгоды, а наоборот, Богдан чувствовал себя на редкость спокойно — впервые за долгое время покой для него означал не отсутствие бесконечной движухи и незаканчивающейся работы, а что-то совсем другое, что-то внутри него самого. И это тоже не могло ему не нравиться.
Наверное, нечто подобное и Роман подмечал в нем доро́гой. И когда они, уже устроившись за столиком в отдельном кабинете с окном, выходившим на море, и сделав заказ, остались наконец вдвоем наедине с аперитивом, Моджеевский-старший, еще некоторое время помолчав, перекатывая во рту вино, не без усмешки спросил:
— Ну
