Эос, охраняет ее, как Аргос в свое время охранял своего хозяина Одиссея. Андремон, тот, у которого красивые руки и нахмуренные брови, сын какого-то далекого восточного владыки, способный метнуть диск так, что никто из женихов не может соперничать с ним, с голосом глубоким и томным, как его глаза, подходит к ткацкому станку.
– Могу ли я поговорить с хозяйкой дома?
Стол за его спиной занимает Антиной со своей свитой итакийских мальчишек – мальчишек, которые знают, что им царями не быть, но думают, что, может, Антиною это удастся, – и они гогочут и насмехаются над дерзостью Андремона. Эос, хранительница ступеньки, смотрит на него несколько мгновений, потом наклоняется и шепчет Пенелопе на ухо. Та шепчет что-то в ответ. Эос делает шаг в сторону: он может подойти.
– Госпожа… – Начало очередной речи: сейчас заведет про любовь, или про богов, или, может, если повезет, предложит подарки. Пенелопа обожает подарки. С их помощью удается оплатить вино. – Говорят, у вас неприятности с морскими разбойниками.
Пенелопа – очень плохая ткачиха. Ее пальцы на миг замирают над станком. За спиной у Андремона Антиной пытается шутить, насмехаться над соперником, но его не слышно в шуме, поднявшемся за столом Эвримаха. Эвримаху вряд ли светит царский венец, но отец его Полибий имеет достаточно должников, чтобы те, кто идет за его сыном, были вынуждены верить в него.
– С налетчиками справятся, – отвечает наконец Пенелопа. – Пейсенор собирает войско.
– Я слышал об этом и уверен, что войско будет очень храбрым.
Некоторые в нем наверняка будут храбрыми. Аякс был храбрый. Патрокл был храбрый. Гектор был храбрый. Одиссей, когда висел, цепляясь за ветку оливы, над разверзшимся водоворотом, в который целиком уходили корабли, молил и молол чепуху, взывая к милости богов, и в общем и целом у него жизнь идет довольно успешно.
– Надеюсь, тебе нравится пир, Андремон, – задумчиво говорит Пенелопа, дергая за нитку так, будто надеется, что она зазвенит, как струна. – Нет ли у тебя в чем нужды?
– В морях множество опасных людей, госпожа. Воины из-под Трои, которые считают, что не получили того, что им причитается. Я знаю некоторых из них. Мне известно, что они думают, чего хотят.
– Что они думают… чего хотят… – повторяет она. – Скажи мне: как ты считаешь, получат ли они то, чего хотят? Будут ли хоть когда-нибудь довольны, пока у кого-либо другого есть больше, чем у них?
– Если хочешь, я мог бы выступить от твоего имени. Поговорить с теми, кто, как и я, умеет сражаться. У меня много братьев из-под Трои.
Его рука сама собой поднимается к камешку, который он носит на кожаном шнурке на шее. Он не крупнее его большого пальца, отполирован прикосновениями и песком, а в середине его – сквозная дырка. Такое можно было бы подарить ребенку, если бы не было чего-то получше, но вот только Андремон, если его спросить – а его спрашивают, – с готовностью излагает его историю и говорит так: «Это кусочек камня из стен Трои. С ним я оттуда вернулся – без рабов, без золота, ибо мне не по чину были такие награды. Я вынужден был полагаться на щедрость своего господина. Мой господин не оказался щедрым, но этот камень – я все еще ношу его, чтобы помнить».
Что за воспоминания заключает в себе камень, он не объясняет. Ведь ему известно, что умолчание – ключ к воображению слушателя, а оно обычно оказывается куда богаче правды.
Вот и теперь Пенелопа видит, как он обхватывает пальцами камешек, и слегка улыбается под своим покрывалом, придавая голосу некоторую жеманность:
– Это было бы очень любезно с твоей стороны, но я не вправе просить гостя о таком одолжении.
– И все же. Ради Итаки.
– Твоя щедрость поражает меня. Но не тревожься: Итака сможет защитить себя.
– Как скажешь. Однако меня заботит, госпожа, что нападения не прекратятся, пока за дело не возьмется кто-то… более знакомый с тем, как думают мужчины. Надеюсь, я не оскорбил тебя, но я так вижу.
– Я совсем не оскорблена и полностью понимаю, что ты имеешь в виду. Спасибо, Андремон, я ценю твою прямоту.
Его отпускают слишком быстро, по его мнению; он бы с радостью остался на месте и довел свою точку зрения до Пенелопы при помощи пощечины – но такое немыслимо. Поэтому он вынужден улыбнуться, поклониться и отойти, а свое бессильное раздражение ему придется выпускать в другом месте, где его увидят только боги.
Пенелопа не смотрит ему вслед, вместо этого она спрашивает:
– У нас за ним кто-нибудь следит?
Эос кивает, пропуская между пальцами нить. Пенелопа излишне сильно натянула последний ряд. Ах-ах-ах, какая жалость, придется его распустить, чтобы исправить ошибку, понемножку выдергивая уток, разравнивая основу.
Теперь подходит советник Медон, но он старый, а потому в глазах женихов не имеет веса. Он спокойно стоит у кресла Пенелопы, глядя на зал.
– Что Андремон? – спрашивает он.
– Предлагает свой военный опыт.
– Какой молодец.
– Своеобразное время он выбрал для разговора.
– Он пытается торговаться?
– Еще нет. А если и начнет, то мы явно не в выигрышном положении… Может быть, это совпадение.
Медон хмурится, обдумывая эту мысль, а Пенелопа улыбается и говорит:
– Антиной, сын Эвпейтов, предложил мне все зерно Элиды.
– Очень ценное.
– Эвримах, сын Полибов, предлагает мне торговый флот, способный держать в руках торговлю янтарем от северных гаваней до самого устья Нила.
– Выгодное приобретение. А египтянин?
– Ну, египтянин. У него красивые волосы.
Медон подавляет смешок, однако хоть и продолжает улыбаться, но говорит теперь без иронии, по одному сцеживая слова из уголка рта:
– Я гляжу, саван продвигается медленно.
– Сложно сосредоточиться, когда так переполняют женские чувства. В Фенере убили человека по имени Гиллас. Он не наш. Советникам может показаться, что стоило бы разузнать про него побольше.
– Думаешь, может?
– Если будет позволено женщине давать советы.
Медон кланяется, ниже всех в этом зале. Он помнит Пенелопу еще почти девочкой, когда она только прибыла на Итаку, съежившись на корме лодки Одиссея. Он видел, как она взрослеет, и хотел бы однажды выразить ей что-то осмысленное по этому поводу; но слова слипаются на его губах, и невместно ему произнести такое.
– Я выясню. Кажется, твой сын хочет чего-то от тебя.
Телемах смотрел на них с другого конца зала, а теперь подходит. Ему не нравится очень часто появляться рядом с матерью. Он теперь мужчина, а не мальчик; нехорошо прятаться за материнскими юбками. Но есть дела, требующие обсуждения, да и женихам полезно видеть его присутствие, уверенную защиту, которую он оказывает женщинам своего дома. Медон снова кланяется, когда царевич приближается, и тихонько уходит.
– Чего хотел Андремон?
Пенелопа улыбается сыну, ее улыбка тонкая, как молодой месяц.
– Помочь чем может. Я слышала, Пейсенор договорился о сборе ополчения.
– Да, и я намерен служить в нем.
– Нет, так не пойдет.
– Матушка, я…
– Я не позволю ставить на кон твою жизнь ради какого-то… подвига.
Он замирает, вытягивается, и в
