в жестком дневном свете танго-бара.
Гном переворачивал стулья и с грохотом ставил их на красные столики. Герион не
сразу вспомнил, кто она,
эта женщина, сидящая напротив, постукивающая сигаретой о край стола
и говорящая: Танго – музыка не для всех.
Она оглядела пустой зал. Гном сметал окурки в кучку. Настоящий
дневной свет понемногу
сочился в щели между маленькими красными занавесками, висевшими на окнах.
Она смотрела на свет. Он
пытался вспомнить строчку из стихотворения. Nacht steight ans Ufer…
Что вы сказали? – спросила она.
Ничего. Он очень устал. Женщина молча курила. Вы когда-нибудь
думаете о белухах?
спросил Герион. Ее брови поползли вверх, как два насекомых.
Это исчезающий вид?
Нет в смысле о пойманных которые плавают в аквариумах.
Нет – что вы имеете в виду?
О чем они думают? Пока плавают там. Всю ночь.
Ни о чем.
Так не может быть.
Почему?
Ты не можешь быть живым и ни о чем не думать. Вы не можете но вы и не кит.
Почему должна быть разница?
Почему ее не должно быть? Но я же смотрю им в глаза и вижу что они думают.
Ерунда. Вы видите себя – это чувство вины.
Вины? Почему мне чувствовать вину из-за китов? Это не из-за меня они в аквариуме.
Правильно. Так почему вы чувствуете вину – в чьем
вы аквариуме? Герион рассердился. У вас что отец был психоаналитик?
Она улыбнулась. Нет это я психоаналитик.
Он внимательно на нее посмотрел. Она не шутила. Не делайте такое удивленное лицо.
Мне нужно платить за квартиру и это не что-то аморальное –
ну то есть не совсем уж аморальное. А как же пение? Ха! Она стряхнула пепел
на пол. Зарабатывать на жизнь исполнением танго?
Сколько людей вы видели здесь сегодня? Герион подумал, человек пять-шесть, сказал он.
Вот именно. Те же пять-шесть человек
которые ходят сюда каждый день. В выходные бывает девять-десять – и то если
по телевизору не показывают футбол. Иногда к нам заходит
делегация политиков из Чили или туристы из Штатов. Но это факт.
Танго – ископаемое.
Как и психоанализ, заметил Герион.
Несколько секунд она изучала его взглядом, а потом медленно сказала – но тут гном
шваркнул пианино о стену
и Герион еле услышал – Кого чудовищу винить что красен он?
Что? сказал Герион, подаваясь вперед.
Я говорю вам похоже пора поспать в это время прекрасный сон, повторила она, вставая
и убирая сигареты в карман.
Приходите еще, сказала она вслед большому пальто Гериона в дверном проеме, но он
не оглянулся.
XXXII. Поцелуй
Здоровый вулкан – это постоянное упражнение в использовании давления.
Герион сидел на кровати в номере отеля и размышлял о щелях и трещинах
своей внутренней жизни. Случается,
что выход из жерла вулкана блокирует каменная пробка, тогда
расплавленное вещество вытекает через
боковые трещины, вулканологи называют их огненными губами. И всё же Гериону не хотелось
превратиться в одного из тех,
кто только и думает что о своих складах боли. Сидя на коленях, он согнулся над книгой.
«Проблемы философии».
«… Я никогда не узнаю, как вы видите красный, и вы никогда не узнаете, как его вижу я.
Но эта разъединенность сознания
познается только после неудавшейся коммуникации, первый же наш импульс –
предполагать единство нашего бытия».
Герион читал и чувствовал, как что-то похожее на тонны черной магмы поднимается, закипая,
из глубинных областей его я.
Он вернулся взглядом к началу страницы и прочел еще раз.
«Отрицать существование красного –
значит отрицать существование тайны. Отрицающий в конце концов сойдет с ума».
Колокольный звон раздался над страницей
и час шести вечера волной прокатился по отелю. Включился свет
и бросились в глаза белые покрывала,
вода побежала в стенах, лифт загрохотал как мастодонт внутри своей пустой клетки.
Это не я тут сумасшедший,
сказал Герион, закрывая книгу. Он надел пальто, затянул пояс и пошел на улицу.
Снаружи его встретил субботний вечер
в Буэнос-Айресе. Стайки блистающих молодых людей размыкались и смыкались у него за спиной.
Груды романтики за стеклами витрин
заливали мостовую яркой дымкой. Он помедлил у китайского ресторанчика,
чтобы рассмотреть витрину, в которой
сорок четыре консервных банки с личи были составлены в башню с него высотой. Он налетел
на нищенку,
сидевшую на бордюре с двумя детьми, погруженными в ее юбки. Он
остановился у газетного киоска
и прочел все заголовки. Потом обошел его и стал рассматривать журналы.
Архитектура, геология, серфинг, вязание,
тяжелая атлетика, политика, секс. Ему бросился в глаза «Секс сзади»
(целый журнал про это?
номер за номером? год за годом?), но покупать его было слишком неловко.
Он двинулся дальше. Зашел в книжный.
Пробежал глазами полки с философией и подошел к стенду КНИГИ НА АНГЛИЙСКОМ РАЗНОЕ.
Под башней из Агаты Кристи
виднелся один Элмор Леонард («Киллер», ее Герион читал) и «Уолт Уитмен. Стихотворения»
в билингвальном издании.
Не только на вас падают темные тени,
И на меня извечная тьма бросала тени свои,
Мне лучшее, что сотворил я, казалось пустым, сомнительным,
Не вам одним известно, что значит зло[2].
…tu solo quien sabe lo que es ser perverso. Герион вернул злого Уолта Уитмена на место
и открыл книгу по самопомощи, название которой
(«Забвение – цена психического здоровья?») взволновало его готовое надеяться сердце.
«Депрессия – одна из непознанных форм бытия.
Нет слов, чтобы описать мир без я, мир, увиденный с безличной ясностью.
Всё, что может отразить язык, – это медленный возврат
к забвению, которое мы называем здоровьем: воображение автоматически раскрашивает пейзаж,
привычка замутняет восприятие, а язык принимается
за свои обычные завитушки». Он собирался перевернуть страницу и получить еще немного помощи,
но тут его привлек звук.
Как поцелуй. Он огляделся. Работник магазина стоял на
