class="empty-line"/>
На фоне пандемии эссе Лорд читалось не так, как прежде. Я по-новому ощутил связь с ней и смог лучше понять ее радикальность перед лицом всех болезней и смертей вокруг. Вставал пораньше, какое-то время читал, резал папайю или ананас на завтрак и писал. Продолжал ежедневные прогулки, теперь уже по скалам острова, наслаждаясь видом на постоянно бушующее море с порой огромными волнами. Снова начал лучше и здоровее питаться, чем совершенно пренебрегал год назад.
В первый же день я купил коврик для йоги. Как и многим людям, йога часто мне помогала. Во время личных кризисов я всегда возвращался к регулярным занятиям, но как только мне становилось лучше, бросал их. Я расстелил новый коврик на полу после полутора лет перерыва. Мое тело еще помнило прогибы и растяжки, все асаны, которые когда-то делало, но уже не было способно выполнять каждую из них. По какой-то причине мне все равно удавалось каждый день после обеда доставать свой коврик.
Любая работа с психикой начинается с тела. Я знал это, неоднократно испытывая на себе, но то и дело забывал. Говоря о теле, мы почти всегда говорим о его оболочке, о том, как оно выглядит, как его преобразить и защитить от последствий старения. Как отмечает Сьюзи Орбах, британская специалистка в области психотерапии, тело сегодня воспринимается как нечто, что нужно создать, сконструировать и оптимизировать. Мы живем в культурном климате, в котором совершенствование тела рассматривается как личный долг, своего рода самокомпетентность[110]. За последние годы многое было сделано для борьбы с этим климатом и его токсичной визуальной грамматикой. Но даже критика укоренившихся в нас спорных образов тела направлена в основном на внешний вид и стремится освободить нас от навязанной потребности делать его более красивым. Как правило, мы забываем о внутреннем опыте, о том, каково это – жить в своем теле, населять его, о том эмоциональном мире, который оно в нас создает. Как отмечает Оливия Лэнг, опираясь на психоаналитическую теорию Вильгельма Райха, именно этот опыт на самом деле имеет значение и важен для нас[111].
Во время дневных занятий йогой я все время думал об идее травмированного тела. Исследователь травм Бессел ван дер Колк объяснял, что травматический опыт оставляет след не только в культуре, истории, семье и, конечно, психике, но и в биохимическом балансе нашего мозга. Травмы влияют на способность воспринимать и обрабатывать сенсорные впечатления и справляться с эмоциями, они трансформируют неврологические связи, гормональные процессы, сердечные ритмы и работу иммунной системы. Они могут отнять у тела способность чувствовать себя, осознавать собственную реальность. Для ван дер Колка йога – один из способов восстановить связь с телом, с организмом в целом. По наблюдениям исследователя, она помогает сделать именно то, чего мы избегаем, особенно в сложных жизненных ситуациях, и чего нам не дает сделать культурно обусловленный взгляд на оболочку нашего тела: заглянуть внутрь[112].
На острове у меня был похожий опыт с йогой. Каждый день после обеда я в течение часа следовал инструкциям и объяснениям из интернета и отдавался асанам и собственному дыханию. Поначалу это было невероятно сложно: из-за собственной неспортивности, а также из-за страха заглянуть внутрь себя, потому что я никак не мог справиться с ощущениями от упражнений. Но я продолжал. Йога словно заново знакомила меня с телом, которое так долго ничего не чувствовало, так долго не испытывало на себе объятий и прикосновений, – с телом, чьи потребности я так долго игнорировал.
Мало-помалу занятия йогой улучшали мои отношения с собой. Упражнения побуждали принимать свои ограничения и раз за разом убеждали меня в том, что даже самое неприятное и напряженное состояние всегда проходит, что, несмотря на все перипетии, можно что-то сделать для внутреннего равновесия. На коврике тело с каждым разом все больше раскрывалось, занимало собой пространство и отпускало накопившиеся противления и страхи, напряжение, неуверенность и травмы прошедшего года. Йога не обещает ни исцеления, ни чудесного высвобождения психики. Но если заниматься регулярно, то рано или поздно понимаешь, что научился смотреть на свои внутренние тени – туда, где болит. Через несколько недель во мне стало устанавливаться чувство успокоения, благодарности. Благодарности за тело, которое у меня есть, и за то, что я могу жить – вопреки драматической ситуации в мире.
Отшельническая литература и великие робинзонады современности – от «Уолдена» Генри Торо до «Робинзона Крузо» Даниэля Дефо и парадигматического романа об одиночестве «Тошнота» Жан-Поля Сартра – показывают, что, в конечном счете, истинное одиночество случается редко. Во время изгнания в лесу Торо неоднократно общался с путниками и раз в неделю возвращался домой, чтобы мать приготовила ему еду. Робинзон на отдаленном Карибском острове даже нашел себе товарища, на которого мог проецировать свои колониальные фантазии. А Антуан Рокентин, экзистенциалистский постер-бой Сартра, разочаровавшийся в любви и питающий отвращение к миру, раз в неделю безмолвно спал с хозяйкой кафе Франсуазой. Для современных литературных отшельников абсолютное одиночество – одиночество в самом широком смысле – больше невозможно. В принципе, оно для любого из нас невозможно, как бы мы ни стремились к уединению.
Есть в этом и доля утешения. Я немного выучил испанский, чтобы иметь возможность перекинуться парой слов с продавцами в супермаркетах и хозяйкой апартаментов. Постоянный поток электронной почты не прекращался и в маленьком прибрежном городке. По Zoom я продолжал посещать группу поддержки. Выросший из курсов французского ежемесячный книжный клуб, где мы читали французские романы, во время пандемии также проходил онлайн. Конечно, я регулярно общался с некоторыми друзьями. Я был невероятно благодарен средствам коммуникации, электронной почте, Zoom’у и социальным сетям. Они облегчали мое одиночество и помогали справляться с повседневной жизнью на острове.
Как показывает социолог Шерри Тёркл, эти средства коммуникации таят в себе и опасность. Они могут привести к тому, что мы утратим способность спокойно оставаться наедине с собой и вместо этого привыкнем к постоянному отвлечению и социальной стимуляции. Помогая нам поддерживать отношения, они также открывают возможность держать людей, с которыми мы эти отношения поддерживаем, на расстоянии, из-за чего мы мало требуем друг от друга и довольствуемся меньшим, когда речь заходит об искреннем сочувствии, искреннем внимании и искренней близости. Современные средства коммуникации дают нам ощущение тесных связей, избавляя от претензий и обязательств дружбы и близких отношений[113].
Думаю, Тёркл и права, и не права. Ее проницательный анализ, описывая всем нам хорошо знакомые аспекты человеческого взаимодействия с технологиями, помог сформировать популярные дискурсы цифрового образа жизни. Но такой анализ устаревает так же быстро, как и технологии, которые он анализирует. Приводимые аргументы начинают рано или поздно напоминать предупреждения об опасности, которые выдвигались в прошлом, когда начинался бум чтения романов[114], внедрялись в обиход телефон и радио и расширялась доступность телевидения. Каждые новые медиа поначалу вызывали опасения, что они уничтожат то, что делает нас людьми. Все эти рассуждения имели под собой основание, но в исторической перспективе становится ясно, что они не описывают наше отношение к технологиям, а лишь фиксируют время, когда мы интегрируем их в повседневную жизнь и должны сначала сформировать базовую компетентность в обращении с ними.
Мысль о том, что отношения, опосредованные цифровыми технологиями, со временем заменят нам реальные межличностные связи, показалась мне, с учетом пандемийного опыта, абсурдной. Почти все, с кем я разговаривал по телефону или по Zoom, ясно давали понять, что больше всего им не хватает других людей. Почти все они, даже если жили в партнерстве или были прочно вплетены в повседневную семейную жизнь, сетовали на определенную форму отрезанности от мира, на одиночество и желание снова самым естественным образом встречаться с друзьями.
За эти два месяца я почувствовал принятие. Мне удалось прямо взглянуть на свое одиночество и вытекающую из него бедственность. Долгий период добровольного уединения дал понять, что у меня не было другого выбора. Не только в исключительной ситуации пандемии, но и в целом.
Вероятно, у большинства из нас нет другого выбора. Вероятно, рано или поздно всем нам придется научиться этому принятию, даже если мы будем ему противиться. По крайней мере, такие философы, как Одо Марквард, уверены в этом. Марквард полагает,
