— Да какой такой дьявол? — спросил Кернан.
— Ивна, богохульник.
— Какой Ивна? Какой богохульник?
— Лучше о нем не говорить, — пробурчал рыбак.
Бесполезно было дальше расспрашивать старого упрямца. Но однажды вечером, в первых числах февраля, разговор вновь коснулся таинственного изгнанника, и на этот раз не без помощи самого Локмайе.
Друзья собрались внизу у зажженного камина. Погода стояла ужасная: за окнами выл ветер и барабанил дождь. Двери и ставни жалобно трещали под напором бури. В широкой каминной трубе вихрями сталкивались разные потоки, отчего языки пламени выгибались вниз, а комната наполнялась дымом. Погруженные в собственные мысли, все прислушивались к завываниям бури, когда старый рыбак произнес, словно ни к кому не обращаясь:
— Хорошая погодка! Славная ночь для богохульника, лучше не придумаешь!
— А, ты имеешь в виду Ивна? — откликнулся Анри.
— Вот-вот, бесовское отродье! Но что бы я о нем ни говорил, по крайней мере, смотреть на него уже осталось недолго.
— Что ты хочешь этим сказать?
— Я знаю, что говорю.
И старик снова погрузился в свои размышления, не переставая, однако, к чему-то прислушиваться.
— Анри, — продолжил граф, — вы, кажется, знакомы с этой историей? Не объясните ли вы нам, кто же на самом деле этот Ивна, этот дьявол, как его здесь называют?
— Да, господин Анри, — подхватила Мари, — я тоже слышала о нем и даже видела на острове Тристан какого-то скитальца, но мне так и не удалось узнать больше.
— Мадемуазель, — ответил Треголан, — этот Ивна — священник, присягнувший новой власти, богохульник, как его здесь называют, которого муниципалитет назначил в наш приход. Теперь он вынужден прятаться на острове от гнева своих прихожан!
— Так это один из новообращенных святых отцов, которые переметнулись к республиканцам! — воскликнул граф.
— Совершенно верно, господин граф, — отозвался Треголан. — И чуть только солдаты сопровождения покинули его — вот что стало с негодяем! Он едва успел запрыгнуть в лодку и спрятаться на скале, где теперь и живет, питаясь какими-то моллюсками.
— Почему же он не сбежит оттуда? — вступил в разговор Кернан.
— К острову не подходит ни одна лодка, и негодяю остается лишь ожидать смерти.
— Ему недолго осталось ждать, — прошептал Локмайе.
— Несчастный! — Граф глубоко вздохнул. — Вот чего он добился, примкнув к рядам изменников, не осознав высшего предназначения сынов церкви в это смутное и ужасное время!
— Да, — откликнулся Треголан, — служителям церкви уготована великая роль.
— Конечно, — продолжал граф, воодушевившись, — их подвиг еще величественнее, чем подвиг тех сыновей Вандеи и Бретани, которые с оружием в руках выступили на защиту святой веры! Я видел вблизи этих посланцев Господних: видел, как они отпускали грехи перед битвой и благословляли целую армию, преклонившую колени; видел, как они служили мессу, поднявшись на холм, с деревянным крестом и с глиняными чашами вместо священных сосудов; потом они бросались в самое пекло с распятием в руке, поддерживая, утешая, исповедуя раненых под огнем орудий, — и здесь, на поле брани, я завидовал им еще сильнее.
По мере того как граф говорил, в нем словно разгорался священный огонь; его взгляд жег пламенем святой веры; во всем облике чувствовалась непоколебимая убежденность истинного сына церкви.
— Вообще-то, — добавил он, — не будь у меня жены и ребенка, эти ужасные времена я встретил бы как служитель Господа.
Все посмотрели на графа. Его лицо светилось.
В этот момент к завываниям бури добавился какой-то глухой ропот. Всего лишь неясный гул, но, вне всякого сомнения, Локмайе догадывался о его происхождении, так как встал со своего места и произнес:
— Так! Вот они!
— Да что же там происходит? — спросил Кернан и подошел к порогу.
Ворвавшись в едва приоткрытую дверь, ураган рванул ее с такой яростью, что бретонцу понадобилось напрячь все свои силы, чтобы снова ее затворить.
Но за тот короткий миг, пока дверь оставалась открытой, Кернан заметил на берегу множество факелов, пламя которых плясало на ветру. Когда буря немного стихла, с берега донеслись леденящие душу крики. Ярость людей не уступала ярости стихии. В наступающей темноте готовилось что-то страшное.
Раньше, до революции, священники пользовались огромным уважением по всей Бретани, выделяясь своей добропорядочностью среди служителей церкви других провинций, ушедших далеко вперед по пути прогресса. В этом уголке Франции они отличались добротой, скромностью, готовностью всегда прийти на помощь и, бесспорно, принадлежали к лучшей, во всех смыслах этого слова, части населения. В одном приходе здесь насчитывалось до пяти, а иногда и до двенадцати священников; только в департаменте Финистер — до полутора тысяч. При этом никому не приходило в голову жаловаться на их многочисленность. Кюре, или, как их называли в Бретани, ректоры, пользовались значительной властью, но никогда не злоупотребляли ею. Они имели штат помощников и записывали акты гражданского состояния, договоры, завещания… Почти все назначались пожизненно и воспитывали множество юных послушников, которые, живя вместе с крестьянами, объясняли им церковные обряды и разучивали с ними Псалтырь.
Когда революция призвала всех священников присягнуть новой власти, в их рядах произошел раскол. Большинство отказались от присяги. Не желая служить новому богу, они вынуждены были выбирать между тюрьмой и изгнанием. Премия в размере тридцати двух ливров выплачивалась лицам, доставившим отказников властям. Наконец, закон от двадцать шестого августа 1792 года провозгласил их вне общества.
Некоторое время опальным священникам удавалось избегать преследований и обвинений по доносам. Но враги не успокоились, пока все отказники не были изгнаны или арестованы; и целые департаменты лишились своих духовных пастырей.
Этой участи не избежал и Финистер, где духовенство подвергалось беспрестанным гонениям. Вскоре в округе не осталось ни одного священника, и некому было позаботиться о спасении душ прихожан.
Тогда-то вот власти и решили прислать на пустующие места новообращенных святых отцов. Прихожане встретили их в штыки. Крестьяне неоднократно устраивали настоящие сражения, не желая признавать власть богохульников, и церемония вступления последних в должность редко обходилась без кровопролития.
Двадцать третьего декабря 1792 года в Дуарнене прибыл отец Ивна в сопровождении национальной гвардии Кемпера. Новый священник вовсе не был плохим человеком; до революции он честно исполнял свои обязанности; со спокойной совестью принял он и конституцию, подписанную самим Людовиком XVI. Вне всякого сомнения, даже присягнув новой власти, отец Ивна мог бы и дальше достойно проповедовать Слово Божие.
