не выдержал.
– Слушайте! – закричал я, догоняя его. – Почему вы не вошли в контору?
– Да там надпись: посторонним нельзя.
– Чудак вы! Ведь это же общественное учреждение: для публики! Разве может кто-нибудь ни с того ни с сего запретить вход на почту?
Он призадумался.
– Бог его знает. А вдруг, может.
Я разозлился.
– Осел вы этакий! Как вы смеете разговаривать со мной, держа руки в карманах. Знаете, кто я такой?! Последнюю телеграмму с лондонской биржи читали? Налог за самовар уплатили? Почему в калошах? О менингите слышали? Вон из этого города! Чтоб духу вашего не было.
В голосе моем дрожали слезы.
Невдалеке стоял Оголтелов и, держась за бока, смеялся до упаду.
Переоценка ценностей
Одесская городская дума сначала долго думала. Потом поморщилась. Потом сказала:
– Не нравится мне это!
– Что не нравится?
– Которые евреи.
– Ну?
– Чтоб не было их участия в выборах.
– Да разве можно их устранить?
– Так они ж, ведь, евреи!
– Ну, так что же?
– Они ж Христа распяли.
– Ну?
– Так вот, чтоб турнуть их с выборов.
– Нельзя.
– Почему нельзя? Будем церемониться?..
– А закон?
– Это которые книжки, такие толстые?
– Ну, да! Основные законы.
– Которые в переплетах?
– Есть в переплетах, есть без переплетов.
– Видали. Книжки основательные!
– То-то и оно.
– А изменить нельзя?
– Да как же их менять, если они основные?
– Може какую книжку без переплета взять и изменить… штоб не так жалко.
– Дело не в переплете… А законов основных менять нельзя.
– Довольно странно. А мы похадатайствуем… А?
– Не имеете права. Это не подлежит вашей компетенции.
– Чего-с?!
– Компетенции, говорю, вашей не подлежит!
– Вы, однако, не очень… этими словами. Решено было возбудить ходатайство:
– Об устранении лиц иудейского вероисповедания от участия в выборах от города Одессы в Государственную Думу.
Написали. Послали.
* * *
Мышкинскому исправнику Крушилову в последнее время очень не нравилось поведение Испании в мароккском вопросе.
– Дождутся они, кажется, у меня… – говорил он сурово.
– Чего дождутся?
– Молчу я, молчу, да и лопнет же наконец мое терпение!!
– А что вы сделаете?
– Что? Объявлю им войну!
– Как – войну?
– А так. Возьму, да от имени России и объявлю.
– Да какое же вы имеете право?
– А разве я не имею? Ведь, я исправник.
– Ну, конечно. По закону – только правительство может объявить и начать войну с иностранным государством.
– А исправнику нельзя?
Поведение Испании продолжало не нравиться Крушилову. Он ходил бледный, задумчивый и, наконец, решил:
– А я все-таки объявлю!
– Да поймите же вы, что это противозаконно.
– И даже мобилизации нельзя объявить?
– По закону – и думать не можете.
Крушилов вздохнул.
– Тогда нечего делать – придется просить об изменении закона…
– Да разве основные законы можно менять? Ведь это же государственный переворот!
– Ну, вот! Одесской думе можно, а мне нельзя? Подумаешь!
В тот же день исправник Крушилов написал ходатайство:
О предоставлении исправникам права объявлять и вести войны с иностранными державами, а также с предоставлением им, исправникам – объявления, как частичной, так и общей мобилизации…
* * *
Чиновник Стулов пришел к священнику и заявил ему о своем желании вступить в брак.
– Благое дело, – одобрительно сказал священник. – Холост? Вдов?
– Женат, батюшка.
– Ка-ак женат? Так чего же вы говорите, что хотите жениться?
– Еще раз хочу, батюшка. Очаровательная девушка!
– При живой жене?!
– Да она уже старая!
– Нет, это невозможно… По нашим законам многоженство не разрешается!
– Батюшка! Очаровательная девушка!
– Нельзя. Нет такого закона.
– А какой же есть?
– Можно быть женатым только на одной живой жене.
– Странный закон. Изменить нельзя?
– Что вы!!
– Ну вот – «что вы!» Одесской думе можно, исправнику Крушилову можно, а мне нельзя? Тоже не левой ногой… простите – облегчаю нос.
Чиновник Стулов пришел домой и написал ходатайство:
О предоставлении всем чиновникам, служащим на государственной службе – права вступать в брак до… (он призадумался)… до четырех раз, со внесением оных шагов в формуляр.
* * *
Сашка кривой зарезал на проезжей дороге богатого еврея. Когда его арестовали, он, пораженный до глубины души, спросил:
– За что, братцы?
– За то. Нет такого закона, чтоб евреям по дорогам головы отпиливать!
– Очень жаль, – сказал Сашка огорченно.
И, сидя в тюрьме, возбудил ходатайство:
– О предоставлении на проезжих дорогах всем Сашкам Косым права – отделять голову от туловища, принадлежащего лицам иудейского вероисповедания, независимо от возраста и пола потерпевшего.
Журналисты
Ст-н написал в «Нов. Вр.», что финны напали в Гельсингфорсе на русского дьякона о. Никольского и заплевали его так, что он был принужден зайти в магазин очиститься. По расследовании все это оказалось ложью.
Недавно ко мне прибежал нововременский Ст-н и, задыхаясь от ужаса, закричал еще с порога:
– Невероятное известие! Сто тысяч финляндцев стоят у границы и ждут только сигнала, чтобы двинуться на Петербург!
Я укоризненно взглянул на него.
– Зачем же вы врете?.. Ведь, вы сами прекрасно знаете, что это неправда, что вы, идя ко мне, сами по дороге это придумали… Неужели же серьезно думали, что я вам поверю?
Он, смущенный, остановился у стены и стал ковырять толстым пальцем какой-то гвоздик.
– В сущности, – нерешительно сказал он, – я, конечно, не уверен, что их сто тысяч и что они стоят именно у самой границы… Но что они решили в ночь на 17-е число перерезать всех русских, живущих в Финляндии, так это верно… Честное слово! У меня даже письмо есть. Позвольте… где оно? Куда же это оно девалось? Гм…
– Не ищите письма, – посоветовал я, пожав плечами.
– Почему… не искать? Оно было у меня вот тут, в боковом кармане… Гм… Неужели Меньшиков вытащил?
– Вы письма не найдете, – сказал я.
– Почему?
– Потому что насчет письма вы соврали. Никакого письма У вас не было и насчет независимости Финляндии – это только сейчас пришло вам в голову. Как можно так изолгаться? – удивился я.
– Почему же вы думаете, что я лгу? – обиделся Ст-н. – Правда, может быть, они перережут не все русское население Финляндии, а только духовенство…
– У вас нет задерживающих центров в мозгу, – сказал я. – За минуту до этого вы даже не знали, что вам придется сказать что-нибудь о духовенстве. Просто, язык сболтнул.
– Язык сболтнул?! А хотите – я вам покажу телеграмму от верного лица… Позвольте… Где она? Нет, в этом кармане нет. Неужели Меньшиков украл?
– Никакой у вас телеграммы нет. А просто вы шарите по карманам, чтобы скрыть смущение, оттого что я уличил вас во лжи. Сознайтесь – ведь
