– Искренне надеюсь, что так и будет.
Он возвращался к себе через освещенный плац. Каждая шероховатость, каждая щербинка под ногами отбрасывала миниатюрную угольно-черную тень. Мерцали звезды, тусклыми гнилушками светились столбики эмиттеров силового поля. И лился из палатки Гракха, следуя за доктором по пятам, «Звездный ноктюрн» Соретти, скорбный и величественный.
Дисциплинар-легат прав. Все пройдет штатно. Ну, подерутся курсанты «с какой-нибудь швалью» – так они каждый год дерутся. Это нормально.
Нормально.
Заснул доктор только под утро.
КОНТРАПУНКТ МАРК КАЙ ТУМИДУС ПО ПРОЗВИЩУ КНУТ (шестнадцать лет тому назад)Мы любим благородных разбойников. Неблагородных – тоже, если у них хороший вкус и чувство юмора. Мы ценим элегантных аферистов, рукоплещем ловким ворам, восхищаемся мошенниками, блестящими, как новенькая монета. Авантюрист в кружевном жабо? – ты наш кумир!
Мы сочувствуем киллерам, попавшим в трудную ситуацию. Если киллера хотят убить бывшие заказчики, а его дома (в отеле; на берегу моря; в бомбоубежище) ждет верная жена – сочувствию нашему нет предела. Если киллер плачет украдкой, плачем и мы.
Мы интересуемся войнами. Залп, штурм, артподготовка.
Когда дерутся, мы забываем обо всем. Крюк справа, ногой в челюсть, бросок через бедро. Тот, кого бьют, непременно воспрянет. И отомстит, чего уж там. Захват, болевой, удушающий. Титры на фоне заката.
Таково наше искусство, духовная пища обывателя.
Тех, кто боится темных подворотен. Кто двумя руками держится за кошелек. Трясется от ужаса в кабинете дантиста. Страдает поносом при звуках тревожной сирены. Скорее сломает себе шейку бедра, чем бросит через бедро пятилетнего ребенка. Разучился принимать решения, не способен на поступки.
Титры на фоне заката нам заменяют две даты на надгробии. Думаете, между этими датами – жизнь? Не смешите меня. Это ведь я – клоун, а не вы.
(из воспоминаний Луция Тита Тумидуса, артиста цирка)– Деда, а деда!
– Что, парень?
– А что девочка делает?
Дед смеется. Он очень хорошо смеется. Подвижное лицо его делается мягким-мягким. Тысяча морщинок, две тысячи складочек. И все радуются. В углах рта, растянутого до ушей, пляшут веселые смешинки. Танцуют на кончике носа. «Гусиными лапками» разбегаются от краешков глаз. Марк любит, когда дед смеется. Любит, когда дед называет его парнем. Обожает, когда дед повторяет вечное Марково «деда, а деда!» так, словно это волшебное заклинание. Деда-а-деда-а-деда…
Но сейчас Марк злится, потому что дед не отвечает на вопрос.
– Деда, ну деда же! Что девочка делает?
– Работает.
– Работает?
Пятилетний Марк изумлен. Он смотрит на девочку и ничего не понимает. А девочка совсем-совсем не смотрит на Марка. Она старше на четыре года. У нее рыжие косички с бантиками. И веснушки на щеках и переносице. А еще у девочки две высоченные лестницы. Она держит их руками. Если девочка отпустит лестницы, они упадут.
Девочка ловко карабкается по лестницам вверх. Марк не знал, что так бывает. Теперь он знает, но не верит.
Тут какой-то подвох.
– Ты обманщик, деда! Разве это работа?
Работает папа. Он встает рано-рано, умывается, завтракает и уходит на свою станцию. Надолго, до позднего вечера. Работает мама. К ней в кабинет приходят тёти с большими животиками. У тёть в животиках сидят мальчики и девочки. Мама следит, чтобы никто не выпрыгнул раньше срока. Мама строгая, у нее не попрыгаешь. Работает воспитательница в детском саду. У нее много-много работы, потому что Марк балуется, и не только Марк. Работает водитель аэротакси, повар в столовой; генерал Ойкумена спасает Галактику – это вообще самая главная работа…
А девочка лазит по лестницам. Залезет, спрыгнет, улыбнется. Вверх, прыжок, улыбка. Ну, еще поклон. Тоже мне работа!
– Деда, ты шутишь?
– Нет, парень.
– А как называется эта работа?
– Эквилибр на свободно стоящих лестницах.
– Квилибр? Бр-р-р!
Девочка прилетела вчера, с родителями. А Марк – позапозавчера. Он вел себя хорошо и заслужил неделю у деда. Ферму дед купил недавно и еще не обжился здесь. «Конец карьеры» – так зовёт дед ферму. «Старость» – зовёт он ее. «Чулан клоуна», «Тихий уголок», «Богадельня» – у фермы сто названий, большей частью непонятных Марку. А еще тут есть река, а в реке – бегемоты, и дед водит Марка смотреть на них.
Девочка тоже любит бегемотов, решает Марк. Она закончит квилибр, и я отведу ее к реке. Бегемот разинет пасть, девочка испугается, а я – ни капельки. Он вспоминает, что одного его – даже вместе с девочкой – никто к реке не отпустит, и огорчается до слез.
– Марина сломала руку, – ладонь деда ложится Марку на плечо. – Двойной перелом: в локте и запястье. Руку срастили, но она еще болит. Видишь? Когда Марина хватается правой рукой за перекладину, ей больно.
– Не вижу, – отвечает честный Марк.
– А ты приглядись.
Марк приглядывается. Трёт глаза.
– Все ты врёшь, деда. И ничего ей не больно. Вот, она улыбается…
– Ага, – карлик Пак, бывший акробат, вспрыгивает на перила веранды. – Сто раз ага, лопни мои уши! У тебя острый глаз, малыш. Маринка улыбается!
Дед беззвучно смеется, сжав пальцы на Марковом плече.
– Ей больно, – вслух думает Марк. – Она улыбается.
– Вперед! – ободряет Пак. – Шевели мозгами!
– Когда мне больно, я плачу. Или злюсь.
– Ну! Еще шажок…
– Она улыбается. Потому что больно. Нет, не поэтому.
Марк размышляет. Впервые в жизни. Это мучительно – размышлять, искать решение. Ему вспоминается драка с врединой Помпеем. Помпей обижал девочку – не эту, с лестницами, а другую, из детского садика. Марк дал Помпею по шее, а Помпей – вот ведь дурак! – дал по шее Марку. Они катались по полу, пыхтя и стараясь оказаться сверху, а потом была равнина, укрытая снегом, костер, где калилось железо, а они все дрались, пятеро против пятерых, в доспехах, с оружием в руках, не в силах выяснить, чья победа, кто кого заклеймит, но равнина быстро исчезла в снежной круговерти, и пришла воспитательница Цецилия. Она разбранила драчунов, даже дала по попе, что делала редко. Клеймить друг друга нельзя, сказала воспитательница. Драться на клеймах нельзя. И сейчас нельзя, когда ваши клейма еще слабенькие, и потом нельзя, когда они станут сильными, а вы, забияки – взрослыми. Помпилианцы не клеймят помпилианцев. Марку показалось, что воспитательница Цецилия чего-то не договаривает, но он побоялся спросить. Нельзя, кивнул он. И вытер злые слезы. А вредина Помпей стоял и ухмылялся. Он и позже ухмылялся, когда родителей вызвали в детский садик. А девочка, которую обижал Помпей, сказала, что Марк – балбес. Что Помпей ее вовсе не обижал. И вообще ей Помпей нравится больше Марка. Она будет дружить с Помпеем, а с Марком не будет…
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
