Портрет был необычный и по краскам, и по содержанию. Писал его отец без зеркала и фотографии — на память, а точнее, таким, какого видел или представлял себя самого, потому никакой внешней схожести не наблюдалось. На круглом метровом полотне в бело-сиренево-багряных несочетаемых тонах был изображён сивоусый строгий и властный старик с огромными, пристальными глазами, а в каждом его зрачке отражался другой, по замыслу, тихий, самоуглублённый и добрый. И вот как раз эти старички должны были походить на настоящего отца, но они никак не получались, ибо выписать их следовало слишком мелко, почти ювелирно, а у Ражного-старшего в последнем поединке была изувечена и сохла правая рука, отчего он больше не выходил на ристалища. К тому же, в доме не хватало света даже после того, как отец превратил его в фонарь.
Все-таки он вложил много в эту картину, сумел выразить и написать себя даже с рваными сухожилиями и сосудами в руке, и потому душа осталась живая и сейчас, незримая, присутствовала рядом.
Художественный дар у него открылся лет за восемь до смерти, после памятного, последнего поединка, на котором отец был побеждён араксом по имени Воропай. Но особенно он взялся за живопись, когда умерла его жена Елизавета. Говорит, не спал целый месяц и начались видения, которые ему потом захотелось воспроизвести на холсте: до того не то что кисти в руки не брал — представления не имел о технике живописи. Потому все картины не имели прямой связи с реальностью, но и не были абстрактными. Конечно, его работы профессиональный художник, привезённый Ражным-младшим, отнёс к чистой самодеятельности, примитивизму, ничего не имеющему общего с настоящим искусством, и тем самым разочаровал сына, но не отца. Отец же поухмылялся в сивые усы и принялся творить с ещё большим упорством.
Тогда-то и появилось полотно под названием «Братание». На нем вовсе не братались в прямом смысле, а боролись два аракса, переплетясь телами, руками и ногами так, что начинали свиваться, будто корни двух деревьев, а пальцы их вообще срослись. Динамика и экспрессия были правдивыми, живыми, испытанными много раз в «науке» — потешных поединках. Он несчитанное число раз схватывался с отцом на ристалище и помнил братание: действительно, было ощущение, словно связывается, срастается противоборствующая плоть помимо воли или вопреки ей, и вопрос уже стоит так: не уложить соперника — хотя бы расцепиться с ним, чтобы не превратиться в сиамских близнецов.
Отец знал, что и о чем писал на холсте.
Не испытав схватки в Урочище, нельзя было судить об этой живописи. Профессиональный художник был прав: творчество отца имело мало общего с искусством, поскольку на его картинах была зашифрована тончайшая, чувственная материя, переживаемая засад-никами.
О том, что Ражный-старший, начиная с пятидесятилетнего возраста, одиннадцать раз становился абсолютным победителем в схватках на земляных коврах и в последний раз уступил титул боярого мужа Пересвета всего-то лет за десять до кончины, его сын узнал, когда поехал на Валдай, за камнем на могилу. Уступил Воропаю, не выдержав с ним двухсуточной сечи: подвела правая рука, почти оторванная соперником…
И теперь было обиднее в тридевять, что при жизни отца ничего этого не знал, не мог оценить его как личность, по достоинству, и просто погордиться славой. Хотя бы тайно, перед самим собой, для собственного блага и куража, ибо он чувствовал, как гордость, родительская слава вливает в него мощный поток дополнительной силы и энергии.
Но в этом и крылись невероятная живучесть и великий внутренний смысл существования Засадного Полка — Сергиева воинства, где невозможно было что-то построить на отцовской или иной славе, и всякий раз каждому потомку, будь он вольный или вотчинный, приходилось начинать все сначала…
Между тем вертолёт с поляками лопотал над дальним горизонтом, висел в небе, как рок, но Кудеяр не ведал о том, полагая, что охота закончилась и они пошли в лес добирать подранков — это делалось после каждой облавы, поэтому чувствовал себя в полной безопасности. Насчёт хозяина он был уверен: этот самодостаточный болван никогда не выдаст приблудного постояльца, совесть не позволит…
Ражный не спеша достал кожаный ремешок, ударом ноги опрокинул Кудеяра и в несколько секунд стянул ему руки, пропустив между ними толстый осиновый ствол. Раб опомнился, когда стоял на коленях и обнимал дерево.
— Что? Зачем? Зачем это? — испуганно завращал глазами.
— Хочу освободить тебя, — спокойно вымолвил тот и достал нож.
— Не надо!.. Не делай этого! Ну в чем я провинился?!
— Не бойся, я только побрею. И сдам. Слышишь — за тобой летят.
Кудеяр послушал гул вертолёта, чуть расслабился.
— Вы не сдадите меня. Не сможете.
Без всякой суеты Ражный поправил на оселке лезвие ножа, подступил к Кудеяру и стал срезать бороду. Тот не противился, подставлял лицо и при этом все-таки пытался поймать взгляд.
— Я и сам хотел побриться… Но приятнее, когда тебя бреет сам президент. Только зачем это вам?
— Это не мне — тебе, — объяснил тот. — Чтобы твой нынешний образ соответствовал старым фотографиям.
— Все равно не сдадите, — уверенно произнёс невольник. — Или я ничего не понимаю в людях… Как вы считаете, я хороший психолог?
Ражный молча срезал крепкий и густой волос: диалог с рабом должен был вести приближающийся вертолёт. Тайного постояльца на базе и в охотугодьях никто, кроме Витюли и егерей, не видел, а Кудеяр больше всего боялся чужого глаза, точно зная, что свои дорожат работой в клубе и никогда не пойдут против воли президента, не выдадут.
Быстрее раба на гул вертолёта среагировал волчонок, упакованный в куртку, — заворочался и негромко заскулил. Ражный срезал бороду и принялся брить насухую. Волос трещал под лезвием, как проволока, у Кудеяра от боли наворачивались слезы, но он терпел и вострил ухо на хлопающий звук Ми-2.
— Вы не сдадите меня, — уже тоном внушения вымолвил он. — За укрывательство преступника вам полагается срок. Клуб развалится, базу растащат, охот-угодья отнимут. Вернётесь на пустое место.
Волчонок вдруг перестал скулить и начал грызть брезент, сердито урча. Вертолёт рыскал над старым вырубом в полукилометре и так низко, что ветерком нанесло запах сгоревшего керосина. Президент выбрил щеки, схватив раба за волосы, оттянул голову назад и скребанул по горлу.
— Пощади, — сломался Кудеяр и, опасно двигая головой, попытался поцеловать руку с ножом. — Я знаю, за что ты меня… Отрежь язык и пощади!
Ражный дёрнул его за шевелюру, задирая подбородок, но в Кудеяре уже проснулась дикая, неуправляемая сила страха — рванулся так, что в кулаке остался пучок волос.
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
