подбежал к повозке, на которой стояла клетка. Откинул холстину, и Пелагея увидела человека, находившегося внутри. Клетка была довольно тесной. Аэций сидел, упираясь в прутья затылком, весь в синяках, в кровоподтеках, с неподвижно закрытыми глазами. При свете факелов натыканных возле повозок он казался изваянием, а не живым существом. И все же Пелагея его узнала. Несмотря на синяки и кровоподтеки, изменившие облик, он по-прежнему притягивал её взгляд.
Охранник выхватил из-за пояса нож и принялся быстро кромсать веревку, которой был связан пленник. Аэций медленно открыл глаза. Повернул к Пелагее белокурую голову и взглянул на неё безразлично, словно не узнавая. Видимо, дали какое-то снадобье, чтобы не докучал в дороге. От этих снадобий пленники часто находятся в полудреме, и тогда с ними меньше возни. Понимал ли Аэций, что происходит вокруг? Охранник помог ему выбраться, но вместо того, чтобы спрыгнуть с повозки, он скатился с неё на землю и застыл без движения, не в силах пошевелить ни рукой, ни ногой.
Сообразив, что идти он не сможет, Пелагея поставила на траву кувшин и бросилась к коновязи, возле которой виднелись на привязи несколько лошадей. Отвязала самую крайнюю, и вдруг почти у самого уха услышала вкрадчивый голос:
— Надумала от нас улизнуть?
И тотчас же перед ней появился Севастий, а к лежавшему без движения пленнику ринулись двое его подручных. Охранник попытался им что-то сказать, но в ответ получил удар и свалился на землю. Увидев это, Пелагея онемела от страха.
— Ай-яй-яй, — произнес Севастий, оттесняя её от коновязи. — Бонифатий, наверное, удивится, когда узнает, чем занимается его молодая жена.
У Пелагеи так колотилось сердце, что она едва сознавала значение сказанных слов.
Севастий крепко схватил её за руку и потащил к палатке Бонифатия. В какой-то момент она поглядела назад, но не увидела ни повозок, ни пленника. Возле коновязи потушили огни, и там было темно, как на дне болота.
* * *
— Получше следи за ней. А не то эта пташка наделает бед, — с раздражением произнес Севастий, втолкнув Пелагею в палатку. — Знаешь, куда она полетела, оставив тебя одного? Отправилась к нашему гостю и едва не уехала с ним из лагеря.
— Это неправда! — воскликнула Пелагея.
— Неправда, что застал тебя у повозок?
— Неправда, что я хотела уехать!
— А кто обманул охранника? — напомнил Севастий. — Кто приказал ему выпустить пленника? Или это тоже неправда?
В ответ Пелагея лишь сжала губы. Перечить было бессмысленно и даже опасно. Севастий всё оборачивал в свою сторону.
— Довольно. Я понял. Оставь нас наедине, — сказал ему Бонифатий.
Следом в палатке взметнулся тяжелый кожаный полог. Задевая его плечом, Севастий вышел наружу, и разговор продолжился без него.
* * *
Светильная плошка озаряла измученное состарившееся лицо. Бонифатий лежал на ложе из грубых медвежьих шкур. Обессиленный болью, он походил на раненого льва. Косматая грива спуталась. На губах запеклась слюна.
Пелагея жалела, что он оказался в таком положении, но поединок есть поединок. Аэций проявил благородство, иначе исход сражения был бы другим…
— Подойди. Присядь. — Бонифатий поманил Пелагею к себе, взял её за руку и мягко, словно ребенка, заставил усесться рядом. — Ну, признавайся, что там случилось между тобой и пленником?
— Ничего не случилось, — ответила Пелагея. — Ты велел его отпустить, и я подумала…
— А-ха-хах, — рассмеялся вдруг Бонифатий. — Так это было в пику Севастию?
От смеха ему сделалось больно, и он скривился, словно глотнул лимонного сока.
— Прошу тебя, никогда не вмешивайся в наши мужские дела, — проговорил с усилием. — Севастий, конечно, засранец, но я от него завишу. Он убеждает августу, что моя болезнь несерьезна, и только поэтому меня до сих пор не сместили. Я нуждаюсь в нем больше, чем ты можешь себе представить. Постарайся с ним как-нибудь ладить…
— Именно этого он и хочет, чтобы я с ним поладила, — в отчаянии произнесла Пелагея. — В глаза говорит одно. А за глаза… Считает, что ты уже при смерти, и я достанусь ему по наследству. Со всеми своими богатствами и рыжими лохмами. Это его подлинные слова.
В ответ Бонифатий предпочел отшутиться.
— Такой обычай действительно есть. Жена переходит от брата к брату, от родича к родичу. Вот только Севастию я тебя ни за что не отдам. Уж лучше тогда Аэцию и никому другому.
Пелагея со слезами бросилась ему на грудь.
— Не умирай, прошу тебя. Я не хочу оставаться одна…
— Эй, эй, полегче, а то убьешь меня раньше времени, — простонал Бонифатий. — Запомни, милая, умирать я не собираюсь. Севастий лишь исполняет мои обязанности. Как только вылечусь, с произволом будет покончено, и каждый займет свое прежнее место. Но сейчас не надо его дразнить. Иначе сделаешь только хуже. Аэций — его добыча. С этим придется смириться. Севастий словно собака, ему обязательно нужно бросить кость.
— Лучше бы ты надел на него намордник, — прошептала Пелагея, вытирая слезу.
Бонифатий ласково погладил её по огненным волосам.
— Севастий перекусит любой намордник. У него железная хватка. Жаль, что при этом ему не хватает чутья. Он не знает, как сделать правильный выбор. Я всегда относился к нему как к сыну, которого не дал мне господь, но спасти Аэция — мой христианский долг. После нашего поединка в Аримине у меня уже нет сомнений, что правда на его стороне. Я неверно судил о нем и за это наказан — болью, страданием, ежедневными муками. Севастий своим скудоумием не может понять, что заговор против Империи — это не распря с вандалами и не смерть наших близких. А то, что делают маски, которым он потакает, скрывая их имена. С внешним врагом мы справляемся, навалившись все вместе, а внутренний нас разделяет и убивает по одиночке… Ну, ничего. До масок мы доберемся. Аэций парень выносливый. Посидит взаперти, пока я буду лечиться. А потом поможет мне в этой борьбе. Лишь бы Севастий сдержал свое слово и оставил его в живых. А там как рассудит Бог…
* * *
Утром в лагере началась суматоха. Повозку с пленником отогнали к берегу моря. Там его выпустили из клетки, усадили в лодку
