— Пожалуйста, — усмехнулся Карпухин, — пока вы будете ходить, я не нажму ни одной клавиши, обещаю.
— Я не хотела… — смутилась Юля, но тут же широко улыбнулась: мол, мы хорошо понимаем друг друга, верно?
— Я быстро, — сказала она и действительно обернулась меньше чем за минуту, принеся два высоких бокала с ледяным апельсиновым соком.
— Спасибо, — сказал Карпухин и, не удержавшись, спросил: — Ваш муж тоже там?.. У Михаила Яновича, я имею в виду.
Юля сидела рядом с Карпухиным, и, скосив взгляд, он видел лишь ее пышную прическу и руки, лежавшие на коленях. На него Юля не смотрела — только на экран.
— Да, — сказала она. — Игорь в полиции. С Машей. Я недавно звонила. Там что-то происходит, я не знаю, что именно, и волнуюсь.
Наверно, явились детектив с адвокатом и с неожиданной и необъяснимой версией.
— Все будет хорошо, — пробормотал Карпухин. Он только что ввел третью серию чисел, после чего на экране возникла таблица в программе Exel, но почти сразу исчезла, Карпухин даже не успел прочитать, какие обозначения стояли на осях. Через мгновение появилась картинка: иллюстрация к фантастическому роману советского автора — Карпухин точно знал, что советского, потому что помнил картинку с детства, но забыл и название романа, и фамилию автора. На фоне далеких звезд летела фотонная ракета, и от ее огромного отражателя тянулся белый луч, а в левом нижнем углу рисунка сидел за столом в неприбранной комнате молодой ученый, лет ему было не больше двадцати пяти, в руке он держал карандаш, а взгляд устремил вверх, не летевшую к звездам ракету, и знал он про эту ракету много такого, чего не знал никто, в том числе и сам художник, нарисовавший иллюстрацию, но так, похоже, и не разобравшийся в том, какой была авторская мысль…
Картинка продержалась на экране ровно столько времени, чтобы Карпухин успел рассмотреть детали, а потом возник другой рисунок: та же фотонная ракета изображена была очень схематично, и звездного фона не осталось, и молодой ученый исчез, теперь от зеркала-отражателя отходили извивавшиеся провода, а компьютер иконкой потребовал введения очередного пароля.
— Альтов, — сказала Юля.
— Что? — переспросил Карпухин. Медленно, сверяясь с листком, он вводил цифры семизначного числа.
— Генрих Альтов, — повторила Юля. — Не читали? Миша его очень любит. Часто перечитывает. Я пробовала, но не смогла. Очень сухо, одни мысли, никакого, как сейчас говорят, экшена, литературного мяса. Это картинка к рассказу «Ослик и аксиома».
Карпухин пожалел, что никогда не читал этого автора. Даже фамилии не слышал. Незнакомая фамилия. Фантастика шестидесятых, наверно. Он тогда под стол пешком ходил, а позднее фантастикой не очень увлекался, Стругацких читал, конечно, и любил, но больше его интересовали спорт и детективы. Почему рисунок показался знакомым? Неважно.
Он ввел число. Сначала ничего не изменилось, лишь секунд десять спустя экран на мгновение стал темным (Карпухин вздрогнул — неужели он сделал что-то не так, и сейчас вся информация исчезнет с диска?), а потом появился, наконец, русский текст, начало статьи или каких-то заметок, озаглавленных «Об информационно-энергетических особенностях двигательных установок космических аппаратов». Каждое слово понятно. А в общем…
— Вот, — зачарованно произнесла Юля. — Добрались, да?
— Наверно, — неуверенно произнес он и первое, что сделал сразу: посмотрел на адресное поле — в какой папке на диске находится выведенный на экран файл. В адресном поле было пусто. Естественно. Зря, что ли, Гинзбург использовал коды? Хорошо, посмотрим хотя бы, что он пишет.
Писал Гинзбург сложно. После вводных предложений, где каждое третье слово было Карпухину непонятно, пошли формулы, соединенные таким, вызывавшим нервную улыбку, текстом: «Из (2) с учетом линейных Фурье-преобразований (см. 3–8), со всей очевидностью вытекает…», после чего следовала длинная цепочка символов, соединенных арифметическими знаками, интегралами, многократным суммированием и частными дифференциалами, причем в одном месте Карпухин насчитал этих дифференциалов семь штук подряд. Понять было решительно невозможно, он перелистал страницы и не нашел «Заключения», из которого можно было бы понять, к каким, черт подери, выводам пришел автор. Статья — или это был просто рабочий материал? — обрывалась неожиданно на формуле номер 36, не самой длинной в тексте.
— Может, чтобы читать дальше, нужно ввести еще один код? — вслух подумал Карпухин и скорее не увидел, а почувствовал, что сидевшая рядом с ним и касавшаяся его плечом Юля одобрительно кивнула.
Он посмотрел на листок, который, оказывается, все это время продолжал сжимать в левой руке.
— Там больше ничего нет, — разочарованно сказала Юля.
Действительно, число, которое Карпухин ввел перед появлением иллюстрации к рассказу, было в списке последним. Стоп, машина. Суши весла.
— Он же не для нас с вами писал, — сказал Карпухин. — Для себя и таких, как сам, — понимающих.
— Но оставил он это вам, верно? — тряхнув головой так, что волосы, разлетевшись, коснулись щеки Карпухина, сказала Юля.
— Мне, — усмехнулся Карпухин. — Если вы так считаете, то почему не хотели, чтобы я…
— Я не то чтобы не хотела, — быстро сказала Юля, — пожалуйста, не обижайтесь, Александр Никитич, вы просто… ну, не в курсе наших семейных отношений… сложности всякие… я боялась, что…
— Ах, — сказал Карпухин и, повернувшись к Юле всем корпусом, посмотрел ей в глаза, на этот раз она не стала отводить взгляда, и они, кажется, впервые правильно и хорошо поняли друг друга. — Значит, вы боялись, что Михаил Янович что-то там… это мог быть личный дневник или…
— Да, извините, — вздохнула Юля. — Семейные дела… Давайте не будем говорить об этом, хорошо?
— Я и в мыслях не имел, — мягко, как только мог, произнес Карпухин и, воспользовавшись моментом как будто полного между ними понимания, сказал о том, что его сейчас беспокоило больше всего:
— Кто-то из-за этой статьи убил человека и подставил вашего свекра по полной программе.
— Что вы сказали? — ахнула Юля. Она еще ничего не знала о том, что обнаружил Ноам и о чем сейчас, скорее всего, шел разговор в полиции, и Карпухин, ощутив неожиданно свое маленькое превосходство над этой взволнованной женщиной, рассказал о разговоре с Анисимовым и детективом. Юля смотрела ему в глаза, не отрываясь, и, кажется, даже не моргала, только уголки губ время от времени подергивались, выдавая волнение. Рука Карпухина лежала на спинке ее стула и, когда Юля непроизвольно отклонялась назад, его ладонь касалась ее спины, там, где были бретельки лифчика, и почему-то Карпухина это волновало, мешало связно рассказывать, он на мгновение умолкал, а потом продолжал, и ему почему-то казалось, что она специально прислоняется к спинке стула, чтобы отвлекать его, не позволять думать. Странное это было ощущение, давно им не испытанное и совершенно не нужное, не только сейчас, но вообще. И все-таки…
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
