Роберт в этой кризисной ситуации помогает меньше, чем хотелось бы, проявляет типично мужское отношение «Вы Все Суетитесь из-за Ерунды» и ведет себя так, будто все это затеяно единственно ради того, чтобы причинить ему неудобство (что, однако, не соответствует действительности, поскольку он проводит день вне дома, а вечером настаивает, чтобы ужин подавали в обычное время).
Вики ведет себя невероятно, настораживающе хорошо. Робин – тоже (временами), но иногда впадает в немилость у Фицс. из-за того, что оставляет на мебели куски пластилина, цветные лужицы из-под краски и даже кляксы. Очень сложно сочетать ежедневное пристальное наблюдение за ним, в том числе и с целью не пропустить начало кори, с внешним оптимизмом, который кажется сейчас уместным и правильным.
Погода очень холодная и дождливая, ни один камин не получается разжечь. Почему-то это значительно способствует унынию и усталости, которые накапливаются с каждым часом.
25 апреля. Вики потихоньку выздоравливает, у Робина никаких симптомов кори. Меня же одолевает странный и неприятный озноб, без сомнения вызванный переутомлением.
Ко всеобщему облегчению, Говард Фицсиммонс просит расчет, и на смену ему приходит превосходная временная горничная, чьи услуги за неделю выливаются в огромную сумму.
27 апреля. Стойкий озноб укладывает меня в постель на полдня, и Роберт мрачно предполагает, что я подхватила корь. Я доказываю, что это невозможно, тем, что после обеда встаю и играю в крикет с Робином на лужайке. После чая составляю компанию Вики. Она требует поиграть с ней в двенадцать подвигов Геракла, и мы бурно изображаем сцену убийства Лернейской гидры, чистку авгиевых конюшен и так далее. Испытываю одновременно радость, оттого что Вики интересуется Античностью, и сильное нежелание энергично шевелиться.
7 мая. Возобновляю ведение Дневника после длительного перерыва, вызванного изматывающей болезнью. Подавленный озноб неожиданно возвратился с небывалой силой и обернулся корью. В тот же день Робин начинает кашлять, и у нас дома появляется дорогостоящая больничная сиделка, которая берет ситуацию в свои руки. Добрая и расторопная, она передает мне сообщения от детей и приносит реалистичный рисунок Робина, озаглавленный: «Быктерии пожирают больного». (Вопрос: Возможно, дорогой Робин – будущий Хит Робинсон[112] или Артур Уоттс?)
Все дальнейшее превращается в серию несвязных и сумбурных воспоминаний, главное из которых – услышанные в беспамятстве слова доктора о том, что Возраст играет против меня. Уязвлена и чувствую себя старой миссис Бленкинсоп. Однако спустя несколько дней беру верх над своим возрастом, и мне дают шампанское, виноград и «мясной экстракт Валентайна»[113].
Хочется спросить, в какую сумму все это обойдется, но давлю в себе такое проявление неблагодарности.
Дети, к моему удивлению, опять совершенно здоровы, и им позволено меня навестить. Они играют в пантер на кровати, пока их не сгоняет оттуда Сиделка. Робин читает мне вслух статью про лорда Честерфилда[114] из «ВНЖ». Статья его поразила, потому что он, как и знаменитый автор, с трудом принимает комплименты и спрашивает меня, что я делаю, когда комплиментов столько, что меня переполняют чувства. Вынуждена признать, что еще не попадала в столь затруднительную ситуацию. Видно, что Робин удивлен и слегка разочарован.
Роберт, Сиделка и я сообща решаем отправить детей в Бьюд[115] и дать Мадемуазель отпуск, чтобы она отдохнула от своих трудов. Я же присоединюсь к компании в Бьюде, когда разрешит врач.
Роберт идет в детскую объявить о решении и возвращается с сокрушительной новостью: Мадемуазель blesséе, и чем дольше он просит ее объяснить, в чем дело, тем более односложно она отвечает. Мне тоже не позволено ни увидеться с ней, ни написать объяснительную и утешительную записку, а слова Вики о том, что Мадемуазель плакала, когда ее купала, и говорила, что у англичан каменные сердца, отнюдь не обнадеживают.
(window.adrunTag = window.adrunTag || []).push({v: 1, el: 'adrun-4-390', c: 4, b: 390})
12 мая. Снова перерыв, на сей раз вызванный осложнением на глаза. (Без сомнения, еще одно последствие моего Возраста.) Дети с сиделкой уезжают 9-го, и у меня начинается мрачный период полного бездействия и отсутствия занятий. Спустя какое-то время встаю с постели и брожу по дому в полумраке, какой обычно царит в церквях. Это впечатление усиливают очки с огромными затемненными стеклами. Единственное преимущество ситуации состоит в том, что я не вижу себя в зеркала. Два дня назад сделала над собой огромное усилие и спустилась к чаю, но, увидев прямо на столике в прихожей громадную кучу Налоговых Квитанций, даже не прикрытых конвертом, чуть не упала в обморок и сразу же вернулась в постель.
(NB. Все это совершенно не похоже на красочные описания процесса выздоровления героини в каком-нибудь романе, где она радуется весенним цветочкам, солнышку и всякому такому… И не видит ничего похожего на Квитанции.)
Очень скучаю по детям. Мой главный компаньон – кухонный кот, побитое жизнью существо, которое ковыляет на трех с половиной лапах и, по слухам, отлавливает и съедает в среднем трех кроликов за ночь. Наша дружба заканчивается, когда я сажусь к пианино. Кот начинает орать и проситься на улицу. Вынуждена признать, что в целом его реакция оправданна, поскольку я забыла все, что играла раньше, и могу только с трудом подбирать популярные песенки на слух.
Дорогая Барбара присылает мне сборник лимериков. Роберт ободряюще говорит, что я смогу их прочитать позже. Сомневаюсь, что переживу еще несколько подобных дней.
13 мая. Сквозь общий мрак пробивается яркий лучик веселья там, где смех неуместен. Роберт рассказывает, что у кузины Мод есть мини-автомобиль «остин»[116] и что она разъезжает на нем по всей деревне, а рядом с ней восседает старая миссис Бленкинсоп, закутанная во все свои шали. (А ведь много лет назад миссис Б. довела до всеобщего сведения, что, сделав несколько шагов по комнате без посторонней помощи, непременно упадет замертво.)
Роберт глубокомысленно добавляет, что кузина Мод не подпадает под его определение хорошего водителя. Больше он ничего не говорит, но в голове сразу рисуется драматичная картина: старая миссис Б. перелетает через ближайшую изгородь, шали разлетаются во все стороны, а кузина Мод на своем мини-«остине» мчит по узкой улочке в лоб паровому катку. С сожалением констатирую, что эта фантазия вызывает у меня искренний смех, после чего я чувствую себя лучше, чем за все последние недели.
Меня осматривает врач и говорит, что ресницы, скорее всего, отрастут (предпочла бы более уверенную формулировку, но молчу, поскольку очень боюсь услышать снова про возраст), и разрешает мне присоединиться к детям на следующей неделе. Также он неохотно и несколько настороженно добавляет, что можно читать по часу в день, если глазам не больно.
15 мая. Прослышав о том, что карантин снят, Жена Нашего Викария приходит меня подбодрить. Приветствую ее с таким энтузиазмом, что она с непривычки пугается. В свое оправдание говорю (возможно, несколько нетактично), что так долго была одна… (Роберта весь день нет дома… дети в Бьюде…) и заключаю монолог цитатой о том, что, не слыша речи человечьей, дрожу, услышав речь свою…[117] По лицу Жены Нашего Викария вижу, что цитату она не распознала и считает, что корь сказалась на моем рассудке. (Вопрос: Может, она права?) К нормальному общению нас возвращает просьба Жены Нашего Викария убрать из комнаты кухонного кота, мол, это очень глупо с ее стороны, но от кошек ей всегда делается дурно. У ее бабушки было точно так же. Даже если кошка незаметно сидела под диваном, бабуля сразу чувствовала ее присутствие и начинала недомогать. Мы сходимся на том, что наследственность – штука странная, и я поспешно выпроваживаю кота в окно.
