Читаем без скачивания Когда я был настоящим - Том Маккарти

В разгар моих размышлений зазвонил телефон. Это оказался Мэттью Янгер.

– Как ваши дела? – спросил он.

– Хорошо. Ищу дом. Что вы имели в виду под «срезать верхушку»?

– А! – прогудел в ответ его голос в трубке, добравшись до меня по проводам. – «Срезать верхушку» – это когда ваши акции конкретной компании ревальвируются – поднимаются, – и вы срезаете прибыль путем их частичной продажи, пока стоимость вложения не придет в соответствие с начальной стоимостью в момент покупки.

– А зачем это нужно? – спросил я.

– Для того, – объяснил он, – чтобы инвестировать деньги, полученные за счет срезания верхушки, в другую компанию, тем самым диверсицировав ваши вложения. Ваши акции технологических и телекоммуникационных компаний, которые мы недавно отобрали, уже поднялись в целом на десять процентов за неделю с небольшим – потрясающий результат. Я понимаю, вы цените эти два сектора выше других, но при всем при том я подумал: если срезать верхушку, эти десять процентов, мы могли бы инвестировать их в какой-нибудь другой сектор, при этом нисколько не поступившись вашей приверженностью технологиям и теле…

– Нет, – сказал я ему. – Оставьте все как есть.

На том конце наступила пауза. Я представил себе его офис: полированный стол красного дерева, стены с панелями и потолок с карнизами, портреты недужных богатых мужчин. Через некоторое время он заговорил снова:

– Ясно. Вас понял. Я ведь просто новостями поделиться, внести предложение, а решение целиком за вами.

– Да.

Я повесил трубку и вернулся к обдумыванию иррациональных подходов к поискам моего дома. К полудню удалось придумать столько, что половина вылетела из головы. После обеда я понял, что, как ни крути, ни один из них не сработает – по той простой причине, что методическое воплощение в жизнь любого из них перечеркнет его иррациональный смысл. Чувствуя подступающее головокружение и одновременно раздражаясь, я решил, что единственный вариант – выйти из квартиры вообще безо всякого плана в голове, просто походить вокруг и посмотреть, что произойдет.

Я вышел из квартиры, прошел по перпендикулярной улице мимо своей поцарапанной «Фиесты», потом повернул в бывшую зону осады, миновал шиномонтаж и кафе, затем телефонную будку, из которой звонил Марку Добенэ. Дошел до центра Брикстона, до развязки с разметкой между зданием администрации и «Ритци». Обычно в этом месте я поворачивал направо к метро, но сегодня пошел дальше по направлению к улице Дэвида Симпсона. Не знаю, почему – просто захотелось пойти дальше. Все люди Наза работали на северном берегу; любой район на юге был далеко за пределами официального радиуса поисков, а потому представлял собой более плодородную почву. Если человек знает, что его ищут в определенном месте, он находит себе другое место и прячется там.

Я пошел по направлению к Плэйто-роуд, но, не дойдя, нырнул в параллельную ей улицу. Если снова пойти прямо туда, рассудил я, можно вызвать короткое замыкание. Я повернул направо, потом для компенсации повернул налево. Потом проскочил было поворот направо, но все-таки вернулся и пошел тем путем. Мне встретились какие-то люди, укладывавшие кабель под мостовой, и я на время остановился понаблюдать за ним. Они соединяли провода – синие, красные и зеленые – друг с другом, налаживая связь. Я наблюдал за ними, поглощенный этой картиной. Они знали, что я наблюдаю, но мне было все равно. Имея восемь с половиной миллионов фунтов, я мог делать, что хотел. Им, кажется, тоже было все равно – вероятно, в том, как я наблюдал, чувствовалось уважение. Для меня они были брахманами, не знающими себе равных. Больше, чем брахманами – богами, прокладывающими мировую проводку с тем, чтобы укрыть ее от посторонних глаз: ее маршруты, ее соединения. Я наблюдал за ними целую вечность, потом с трудом оторвался и пошел прочь, изо всех сил сосредотачиваясь на каждой мышце, на каждом суставе.

Чуть позже я нашел беговую дорожку. Она была запрятана в лабиринт улочек и обнесена зеленой проволочной сеткой. Внутри первой ограды имелась вторая; она окружала прекрасную зеленую асфальтовую площадку. Площадка предназначалась для различных целей, раскроенная, нарезанная на куски всевозможными линиями разметки: полукругами, кругами, прямоугольниками, дугами – желтого, красного и белого цветов. Мне она виделась прекрасной, но любому другому показалась бы жалкой и запущенной. На обоих концах площадки стояли развалившиеся сетки поменьше – пара футбольных ворот. Между зарешеченной площадкой и зеленой внешней оградой проходила красная дорожка. Дорожки, которые я видел, находясь в коме, были похожи на эту: красные, с белыми линиями разметки. Со столбов рядом с дорожкой свисала парочка громкоговорителей; похоже, они больше не использовались и, вероятно, не работали. Я стоял, прислонившись к зеленой ограде, глядя внутрь и размышляя о репортажах, которые мне приходилось вести, пока я был в коме. Задумавшись, я простоял сколько-то времени, потом повернулся – и увидел мой дом.

Это был точно он – мой дом. Я понял это мгновенно. Большое жилое здание высотой в семь этажей. Довольно старое – возможно, конец девятнадцатого – начало двадцатого века. Цвета оно было грязно-кремового. Белесого. Я подошел к нему под непривычным углом, сбоку, но видно было, что там есть большие белые окна, и черные водостоки, и балконы с растениями. Эти окна, водостоки и балконы шли, повторяясь, по всему боковому фасаду, который тянулся за стеной, высокий и величественный, скрываясь из виду за углом. О, это определенно был мой дом!

Здание окружал двор, нечто вроде садика, но меня от него отделяла стена. Передо мной была железная боковая дверь. Я попробовал войти – она оказалась заперта. Дверь была из тех, что оснащены кодовым замком и видеокамерой наблюдения сверху. Я вышел из поля зрения камеры и стал ждать, не пройдет ли кто. Никто не проходил. Через некоторое время я, обогнув стадион, прошел под железнодорожным мостом и приблизился к дому со стороны парадного.

О да – это был мой дом. Мой собственный, тот, который я вспомнил. Он был большой и старый, высотой в семь этажей. Спереди он тоже оказался белесым, с окнами, но без балконов. Парадный вход выделялся эдаким былым величием: широкие, в шашечку ступени шли с улицы к двойным дверям, над которыми в камне было рельефно выбито название дома – Мэдлин-Мэншенс.

Я стоял на улице, глядя на свой дом. Через двойные двери то и дело входили и выходили люди: обычные с виду, старые и молодые, частью белые, частью уроженцы Вест-Индии. Жильцы. Постояв, я прошел по ступеням в шашечку к двери и вгляделся внутрь.

Там было парадное. Ну конечно! Я почти сразу увидел шкафчик моей консьержки – тот, что набросал в своих чертежах; внутри были щетка, тряпка и пылесос, прислонившиеся друг к дружке. Он находился футах в шести справа от того места, где ему полагалось, но сам шкафчик был такой, как нужно. С другой стороны в парадном помещалась будка консьержки – кабинка с задвижным окошком. Я видел консьержа, маленького темнокожего человека, разговаривающего с кем-то внутри кабинки. Оба стояли спиной к дверям парадного, которые в этот момент отворились. Вышел мужчина средних лет, уроженец Вест-Индии. Увидев меня стоящим у входа, придержал одну из дверей, пропуская меня внутрь.

– Вы заходите? – спросил он.

Я снова бросил взгляд на консьержа – тот по-прежнему стоял ко мне спиной.

– Да, – сказал я. – Спасибо.

Приняв у него дверь, я шагнул в парадное.

Уличные звуки стихли, уступив место пустому эху этого помещения – высокого, замкнутого. Внезапная перемена вызвала у меня чувство, подобное тому, какое бывает в кабине внезапно пошедшего на снижение самолета, или когда поезд въезжает в туннель и с ушами происходит что-то странное. Откуда-то сверху доносилось эхо шагов, еще – бормотание голосов консьержа и человека, с которым он разговаривал. Пол парадного был зернистый – возможно, гранит. Не совсем то, что нужно, но это можно будет исправить. Я быстро и легко зашагал по нему, по-прежнему поглядывая на консьержа. Скорее швейцар, чем консьерж, но это я тоже исправлю. Я его заменю – надо, чтобы это была женщина. Теперь я смог представить себе ее фигуру: немолодая, приземистая, толстая. Лицо ее пока оставалось белым пятном.

В противоположном от входа с улицы углу парадного пол переходил в большую, широкую лестницу. Это было в точности то, что нужно. Узор на полу тоже был не тот, зато размер идеальный. Перила слишком новые, но их я сломаю и заменю в два счета. Взглянув наверх, я увидел, как они уменьшаются и повторяются, поворачивая на этаж за этажом. Я секунду постоял у их основания, наблюдая, как они уменьшаются и повторяются. Это было страшно интересно: до квартиры мотоциклиста-любителя был какой-нибудь пролет, до пианиста всего два; еще двумя этажами выше находилась хозяйка печенки. Вытянув шею, откинув голову назад и вглядевшись повыше, я различал даже границу своей собственной лестничной клетки. Я почувствовал, как в правом боку начало покалывать.