мне стаканчик своего темно-красного, заставляя меня провозгласить: «Смерть претенденту». Ну, а какое ваше мнение, адмирал Блю, относительно крейсерства сына претендента к горам Шотландии?
Блюуатер быстро окинул взором содержателя; ему хорошо было известно, что этот молодец вечно находился в передней каюте «Плантагенета», и, следовательно, трудно было решить, какие именно из тайных его разговоров с сэром Джервезом он успел подслушать. Но, встречая ничего не выражающую мину простака, он совершенно успокоился.
— Я думаю, Галлейго, — отвечал он, — что это довольно храброе предприятие; но я боюсь, что оно, как крейсерство, не принесет больших призов. Ну что ж, ты и забыл, что хотел мне сказать, где находится теперь все общество? Сэр Вичерли, господин Доттон и господин Ротергам, я думаю, еще в столовой, но где же остальные?
— Их нет ни одного на берегу, сэр, — отвечал Галлейго. — Лейтенант беседует с дамами, между тем как его товарищ возвратился в столовую и круче да круче придерживается, желая лечь в дрейф.
— Ну, а дамы? Что они делают среди этого шумного пира?
— Они там, сэр, в той парадной комнате, ваша милость. Как только они заметили, куда судно направляется, они, как все суда женского пола, тотчас убрались в самую безопасную гавань.
При этих словах Галлейго указал на дверь, которая вела в гостиную, и контр-адмирал, обменявшись с ним еще несколькими словами, отправился в общество миссис Доттон и ее дочери. Лишь только он постучался в дверь, как Вичерли тотчас же отворил ее и, давая дорогу своему начальнику, почтительно поклонился. В небольшой гостиной, в которой дамы нашли себе убежище от шумного и разгульного пиршества, горела одна только свеча. Милдред, желая скрыть следы слез, которые ясно обозначились на щеках матери, погасила все остальные свечи. Блюуатер немало был удивлен сначала этой темнотой, но скоро он нашел ее совершенно соответствующей настроению находившихся в комнате.
— Кажется, наши друзья еще наслаждаются, — заметил Блюуатер, когда до них донесся громкий крик из столовой. — Сэр Вичерли мастерски изъявляет свое верноподданничество.
— Ах, сэр! — воскликнула миссис Доттон, будучи не в состоянии преодолеть свои чувства. — Можно ли назвать наслаждением такую постыдную слабость?
— Может быть, и нельзя, но, по крайней мере, многие считают это наслаждением. Мне, однако, приятно видеть, что господин Вичерли предпочел застольному пиру удовольствие провести время в вашем обществе.
Вичерли поклонился, Милдред же бросила самый выразительный, если не сказать признательный взгляд на говорящего; между тем мать ее, как бы чувствуя для себя облегчение в этом разговоре, продолжала:
— Благодаря Богу, сколько мы знаем господина Вичекомба, это не случайная в нем воздержанность.
— Я от души поздравляю вас с этим, молодой человек. Мы принадлежим с вами к сословию, для которого бутылка — страшнейший враг, какого только можно придумать. Поэтому самым критическим периодом в жизни моряка я считаю первые годы его отдельного командования.
— Совершенная правда, совершенная правда! — шептала миссис Доттон.
— О, куттер, ужасный куттер!
Это восклицание, в котором она тотчас же раскаялась, пробудило в Блюуатере воспоминание об одном давнишнем случае. Много лет тому назад, когда он был еще капитаном, он был назначен членом военно-судовой комиссии, которая разжаловала лейтенанта Доттона, командовавшего куттером, за весьма крупный проступок, сделанный в нетрезвом виде. С самого начала фамилия штурмана показалась ему довольно знакомой, но в течение сорокалетней службы ему так часто случалось разжаловать офицеров за разные противозаконные поступки, что и история с лейтенантом Доттоном совершенно вылетела у него из головы. Восклицание же миссис Доттон живо напомнило ему все подробности этого дела. Оно послужило только к тому, чтобы возбудить в нем самое сильное участие в бедной жене и милой дочери человека, столь достойного истинной жалости. Неожиданная встреча с его семейством сделала его некоторым образом старым другом матери и дочери; он еще хорошо помнил сцену, которую он имел с ними, и в которой борьба его человеколюбия с правилами была так сильна, что невольно извлекла из глаз его слезы. Милдред в течение многих лет до этой их встречи, успела уже забыть его имя, потому что она была тогда еще ребенком; но Марта Доттон хорошо его помнила и с трепетом и ужасом ожидала с ним встречи в Вичекомб-Холле. Первый взгляд, однако, показал ей, что ее забыли, и она долго боролась с собой, пока в состоянии была не думать более о сцене, бывшей одной из ужаснейших в ее жизни. Неосторожное восклицание все изменило.
— Миссис Доттон, — сказал Блюуатер, дружески взяв ее за руку, — я надеюсь, что мы с вами старые друзья, если только вы не откажетесь назвать меня этим именем после всего, что между нами когда-то происходило.
— Ах, сэр! Я не должна была напоминать об этом! Ваше сочувствие и доброта так же приятны мне теперь, как и в ужасные минуты, когда мы первый раз с вами встретились.
— Следовательно, я не в первый раз имею удовольствие видеть вашу прекрасную дочь! Немудрено, что мне все казалось, будто я давно уже знаю это лицо или, лучше сказать, это выражение.
— Милдред была тогда еще ребенком, сэр, и вам трудно было удержать в памяти ее черты, тем более, что дети редко могут произвести сильное впечатление.
— Вам, как матери, я не должен бы был и говорить об этом, но, поверьте мне, что это очаровательное выражение мисс Милдред нельзя скоро забыть. Спросите господина Вичерли, он подтвердит вам мои слова.
— Что это! — воскликнула в эту минуту миссис Доттон прислушиваясь.
— В столовой что-то слишком шумно! Уж не повздорили ли эти господа из-за претендента!
— Там, кажется, в самом деле что-то не в порядке.
Стук в дверь прервал слова Блюуатера; когда дверь была отворена, в комнату вошел Галлейго, до того уже пьяный, что должен был придерживаться за косяк двери.
— Что скажешь? — сказал контр-адмирал угрюмо, вовсе не имея расположения шутить с пьяным. — Какая дерзость привела тебя опять сюда?
— Вовсе не дерзость, ваша милость, мы этого на старом «Плантере» и не знаем. Видите ли, сэр, в чем дело; так как здесь нет молодых господ, которые могли бы вам отрапортовать о случившемся, то я и решил взять эту обязанность на себя.
— Да говори же, в чем дело?
— Честь имею рапортовать вам, сэр, что флаг спущен и главнокомандующий отдает Богу душу!
— Боже! Неужели что-нибудь случилось с сэром Джервезом? Говори, говори скорее, или я тотчас отправлю тебя из этого Вавилона на судно, хоть бы теперь было за полночь!
— Ну, за полночь еще нет, сэр, а близко около этого.
— Добьюсь ли я от тебя толку? Что случилось с
