После урока и выяснилось – с чего.
С грустным лицом, сложив ручки, подошла к Адонии та, у кого выменяли ленту, и скорбно проговорила:
– Пастила вся пропала.
– Как это пропала?
– Исчезла.
– Где была?
– Под матрасом. Всё остальное лежит, а пастилы нет.
– Та-ак, – зловеще протянула Адония. – Если бы нашла Ксаверия, то забрала бы всё. А исчезла только одна пастила. Девочки! Ты, ты и ты. Ну-ка, идите со мной.
Сопровождаемая небольшой свитой, Адония подошла к Оресте, взяв за подбородок, подняла лицо, взглянула.
– Чего надо? – недружелюбно пробормотала Ореста.
– Пастила пропала. Сама отдашь? Тебя с урока одну отпускали.
– И не брала, и не видела. Обыщи, если хочешь.
– А ну-ка, ложись на кровать! – толкнула Оресту Адония.
– Зачем это?
– Сама ляжешь? – угрожающе спросила Адония.
Ореста, на полголовы выше и вдвое тяжелее противницы, послушно села, а потом прилегла на своей постели. Адония, склонившись к её лицу, быстро и хищно, как зверёк, обнюхала его.
– Пахнет! – убеждённо заявила она, выпрямляясь. – Пастилу-то сожрала, а запах-то – вот!
После этого, деловито склоняясь, Оресту обнюхали все представители свиты. Согласно покивали головами: «да, пахнет».
– Вдвое будешь должна, – твёрдо заявила Адония. – Или возместишь, или отслужишь. Понятно? Иначе спокойно жить здесь больше тебе не придётся.
Разбой
Ночью две подружки лежали рядом. Фионе уступили соседнюю кровать – отчасти из сочувствия, отчасти повинуясь просьбе-приказу Адонии. Фиона тихо плакала.
– Да, – шептала ей, придвинувшись к самому краю кровати, Адония. – Если б знать, что так выйдет – лучше бы самим съесть.
– Что же, – всхлипывая, спросила Фиона, – здесь не бывает ничего сладкого?
– Нет. Никогда.
– И ленту мне уже не вернут?
– Лежи тихо, – прошептала Адония. – Сестра Люция, кажется, опять уйдёт к себе. Да, уходит.
– Куда к себе?
– В свою комнату, конечно. У сестёр у каждой своя комнатка. Кровати у них с занавесками, и половички на полу. И шкафчик есть, и комодик, и столик.
– Ты что же, была?
– Нет, конечно. Из коридора видела. Нас иногда посылают в их коридор какую-нибудь сестру позвать, мы и зовём – из коридора. А двери в их комнатах настежь раскрыты, даже ночью: Бригитта распорядилась. Ты слушай. Сёстры по очереди спят вместе с нами. Вон там, у двери, для них место. Но Люция иногда дождётся, когда мы уснём, и уходит к себе. Я видела. Рано утром возвращается – как будто всю ночь здесь спала. Вот и сегодня ушла, и, кажется, всё будет прекрасно.
– Что будет прекрасно?
– Да всё, подружка. Я в твоей беде виновата, я её и исправлю. Ты спи.
Прошёл час. Фиона в полудрёме видела, как Адония вдруг неслышно встала, натянула и подвязала чулки, надела своё серое платье и, неслышно ступая, прошла между кроватями к выходу.
Неизвестно, сколько прошло времени, когда Фиона почувствовала, что её тормошат.
– Тсс! – прижала палец к губам Адония. – Вот твоя лента!
– Откуда? – торопливо протирая кулачком глаза, изумилась Фиона.
– Из кельи Ксаверии, откуда ж ещё.
– Ты была там?! Ночью?!
– Ну, была. Не велико дело.
– Темно! Страшно!
– В коридорах горят фонари. В комнатах светят лампадки. Ксаверия храпит так, что никаких шагов и не слышно.
– Как же ты ленту нашла?
– Она и не прятала. Сделала себе из неё закладку для книги. На столе была книга и какие-то письма. Я их все перепутала, книгу закрыла, а чернила из чернильницы вылила ей в башмак.
– Ой, что будет?
– Да ничего. Глупая она, что ли, чтобы кому-то рассказывать?
Однако умом Ксаверия не отличалась.
Утром всех воспитанниц заперли в спальной зале. Не выпустили даже умыться. Притихший пансион был наполнен предощущеньем беды.
Послышались резкие шаги. Дверь распахнулась. Донна Бригитта, в белом накрахмаленном колпаке, вошла, почти вбежала, грозно сверкая глазами.
– Событие ужасное, – срывающимся голосом заговорила она, – говорить о котором отказывается язык, ужасное, мерзкое, больше даже – за пределом мерзкого, произошло в моём благопристойнейшем пансионе. Ночью кто-то проник в келью к сестре Ксаверии и похитил находившийся в ней ценный предмет. Кроме того, этот кто-то самым зверским образом напал на сестру Ксаверию! Сестра, покажите.
Бледная от негодования Ксаверия, выступив вперёд, сняла башмак и предъявила на всеобщее обозрение ногу в фиолетово-чёрном от чернил чулке. Над головами воспитанниц прошелестел быстрый вздох.
– Мне нужно знать, – закончила донна Бригитта, – кто этой ночью выходил и побывал в келье сестры Ксаверии. Я буду вызывать вас по одной в свой кабинет. Если кто-то видел того, кто учинил этот разбой, то должен мне рассказать. Не заставляйте меня начинать зверствовать.
И она, нервно шагая, удалилась.
Когда очередь дошла до Фионы, она шагнула в кабинет метрессы едва дыша.
– Итак, новенькая, – проговорила метресса, – мне нужно знать только одно: кто это сделал. Знаю, что в этом замешана ты и твоя лента. Обещаю: если я всё узнаю, сечь розгами никого не будут.
– Не будут? – почти теряя сознание, переспросила Фиона.
– Я обещаю. Ну, говори. Это Адония? Да?
– Это… Да. Это Адония.
– Ну, вот. Кто же ещё. Я так и знала. Где лента?
– Адония сказала спрятать её.
– Это понятно. И где ты её спрятала?
– Повязала на себя, под рубашкой.
– Достань.
Через четверть часа Адония и Фиона стояли, прислонясь к стене, в коридоре, возле дверей кабинета.
– Метресса обещала, что сечь никого не будут, – всхлипывая, оправдывалась Фиона.
– Конечно не будут, – невесело усмехаясь, проговорила Адония. – Накажут как-нибудь по другому. Страшнее. Да ты не реви. С тобой всё обойдётся, ты совершенно здесь ни при чём. А я как-нибудь выкручусь. В первый раз, что ли.
Дверь кабинета распахнулась. Вышла, с победным багрянцем на дряблых щеках, сестра Ксаверия. Жестом приказала девочкам идти за ней. И привела ко всем остальным, в спальную залу. Здесь, оттолкнув Фиону в сторону и оставив рядом одну Адонию, она громко произнесла:
– Донна Бригитта распорядилась, чтобы узнали все. Эта воспитанница отправляется в чулан!
Стон пронёсся над серой испуганной стаей.
– Иди! – ликующим голосом приказала Ксаверия. – Чулан – в той стороне! Тебе дадут хлеб и воду, и ты будешь сидеть там два дня!
– Ну и отсижу. А через два дня вернусь. Попомни, Чёрная Нога.
И, заложив за спину руки, Адония повернулась и вышла. Сестра Люция, стоявшая с приготовленными водой и хлебом, испуганно отшатнулась от неё, как от покойницы.
– Вы слышали! – трагически воскликнула сестра Ксаверия. – Вы все слышали! Она угрожала мне!
