Читаем без скачивания Повести и рассказы - Владимир Мильчаков

Оставшись сторожить Ахрос, Алим и Мансур долго сидели молча перед дверью амбара. Несколько раз они то вопросительно взглядывали друг на друга, то начинали настороженно вглядываться в дальний конец двора, где сидел Баймурад.

Но вот густые вечерние тени затопили двор. Все потонуло в синевато-серых сумерках. В селении стояла мертвая тишина. Только откуда-то издалека доносились человеческие голоса, веселые выкрики, обрывки песен. Это далеко за Ширин-Ташем, кончив работу, перекликались батраки, сзывая один другого, чтобы вместе идти но домам.

Отдаленные голоса возвращавшихся на отдых людей привлекли внимание Мансура. Он первый нарушил молчание.

— Обрадовались, что луна поздно всходит, домой торопятся. Лодыри, — проговорил он.

Алим промолчал. Он сидел нахохлившись, втянув в плечи жирную шею, похожий на филина.

Не дождавшись ответа, Мансур толкнул брата локтем в бок и спросил:

— Ты что молчишь?

— А что? — вяло отозвался Алим.

— Как что? Теперь самое время. Никто не узнает.

— Не хочу я, — по-прежнему вяло отозвался Алим. — Мне что-то… Слепая ведь…

— Осел, а где ты найдешь зрячую? Какая согласится?

— И Ахрос не согласится.

— А кто ее спрашивать будет?

— Иди ты, я покараулю, — наконец согласился Алим.

— И пойду, не струшу, как ты, — поднялся с места Мансур.

— А если она старикам расскажет? — остановил Алим-байбача брата.

— Ну, кто ей поверит, развратнице, — пренебрежительно бросил Мансур, закрывая за собой дверь амбара.

Алим-байбача на цыпочках подбежал к двери и прижался ухом к замочной скважине. Вначале он различал только умоляющий голос Ахрос и отрывистое бормотание брата. Вдруг Алим услышал, как Мансур громко вскрикнул и выругался. Байбача отскочил ог двери и насторожился.. «Не слышал ли Баймурад вскрика Мансура?» — тревожно подумал он. Но во дворе царила полная тишина. Зато со стороны мечети слышался постоянный, все нарастающий шум. Алим, сломя голову, кинулся к амбару.

— Мансур! Выходи! Идут! — испуганно зашептал он, приоткрыв дверь.

Мансур торопливо выскочил из амбара. Левой рукой он сжимал кисть правой руки.

— Ну, как? — не утерпел Алим-байбача.

— Чуть жива, сволочь, а не дается, — сердито ответил Мансур. — Руку до крови прокусила. Рубец будет.

— Значит, ты сейчас меченый, — съехидничал Алим-байбача. — На тебе тавро, как на жеребце.

— Из-за тебя, осел… — окрысился Мансур.

Но в это время с улицы донесся гул многих голосов. Мансур и Алим прислушались, затем оба бросились к воротам. Когда байбачи распахнули их, толпа самых уважаемых, самых состоятельных людей Ширин-Таша, с факелами, вооруженная палками и камнями, ринулась во двор Тургунбая. Впереди с кораном в руках шел мулла Гияс. Десятка два ярко пылавших факелов залили двор желтым, трепетно вспыхивающим светом.

Не дойдя до амбара несколько шагов, мулла остановился.

Высоко подняв книгу корана, он повернулся к толпе фанатиков и резким визгливым голосом закричал:

— Во имя бога милостивого, милосердного! Уничтожайте, правоверные, очаги заразы, пока они не распространились и не поколебали прекрасное дерево святого ислама.

Толпа ответила разноголосым восторженным воем. Несколько человек бросились в амбар, вытащили во двор почти бесчувственную девушку. Толпа разразилась сотнями негодующих возгласов.

— Вот она, развратница!

— Земли захотела!

— Кайся, падаль!

— С отступником путаешься!

— Во имя аллаха милостивого!

— Камнями ее, правоверные!

Но мулла, воздев над толпой коран, потушил на время ярость толпы. Ахрос поставили у высокой глинобитной стены, окружавшей двор. Судорожно цепляясь пальцами за выступы стены, девушка силилась устоять на ногах.

— Кайся, распутная отступница. Кайся! — снова прозвучал режущий голос муллы Гияса.

Вдруг толпа затихла. Затаив дыхание, раскрыв от напряжения рты, фанатики, готовые к убийству, жадно впились глазами в свою жертву.

— Люди! Что вы делаете? — не сказала, а простонала Ахрос. — За что? Что я вам сделала? Богом клянусь, не виновна я. Ни в чем не виновна. Аллахом всемогущим клянусь. Люди! За что вы меня…

— Куда ушел батрак Джура, с которым ты занималась развратом? Что он тебе говорил? Где он сейчас? — прервал девушку мулла.

— Ничего у нас с ним не было, — отчаявшись разжалобить толпу, устало ответила Ахрос. — Джура хороший, добрый человек. Он настоящий мусульманин. Никого не мучает, не бьет…

— Кайся! — взвизгнул мулла Гияс.

— Кайся, распутная отступница! Кайся! — завопил Абдусалямбек.

— Куда ушел Джура? Кто с ним заодно? Говори! — вторил ему старшина Данияр.

— Не в чем мне каяться, — неожиданно сильным, хотя и хриплым голосом сказала Ахрос. Девушка понимала, что минуты ее сочтены, но все же нашла силы, чтобы бросить в лицо своим палачам кипевшие в сердце слова. — Не в чем мне каяться, — повторила она. — Всю жизнь на вас работала, а вы со мною, как с собакой… Мусульмане! Не мусульмане вы, а звери. Вы хуже зверей! За что вы меня? Что я, не человек? Джура вам все припомнит. Его вы не побьете. Он не один. Он зрячий! И таких, как Джура, много. Не мусульмане вы, а звери. Не мулла ты, Сеид Гияс, а пес, хуже пса, свинья ты…

— Бейте ее, правоверные! Бейте нечестивую, клевещущую на слуг божьих, — завизжал, как ужаленный, мулла Гияс.

Тяжелый камень, брошенный Мансуром-байбачой, с глухим стуком ударился в грудь Ахрос. Девушка, замолкнув, взмахнула руками, словно хотела прижать к груди ударивший ее камень, и, согнувшись, головой вперед упала на землю.

Десятки камней полетели в нее, но Ахрос уже не чувствовала ударов.

Тургунбай не принимал участия в убийстве Ахрос. Войдя вместе с толпою во двор, он приказал Баймураду:

— Запрягай лошадей. В Шахимардан поеду. — И прошел на женский двор.

Турсуной, наплакавшись, постепенно забылась и задремала. Вопли толпы, ворвавшейся до двор, разбудили девушку. Отблески факелов, проникавшие на женскую половину, испугали Турсуной. Она поняла, что на переднем дворе происходит что-то страшное. Турсуной заметалась по комнате, не зная, что делать, и не решаясь позвать на помощь кого-нибудь.

Лязг отпираемого замка еще более напугал Турсуной. Догадавшись, что это идет отец, она снова забилась в постель.

Тургунбай, войдя в комнату, остановился, пытаясь рассмотреть что-либо при слабых отблесках света, проникавшего с переднего двора.

— Дочь, где ты? — окликнул он негромко.

Турсуной молчала, с трудом сдерживая нервную дрожь. Не дождавшись ответа, Тургунбай подошел к постели, нащупал плечи дочери И взял ее за руку.

— Пойдем. Я тебя покажу, как всемогущий аллах карает развратниц, осмелившихся противиться шариату.

Крепко сжимая руку дочери, он поволок ее из комнаты.

Вытащенная отцом на передний двор, Турсуной была поражена мрачной картиной, развернувшейся перед нею.

Освещенная красноватым, полыхающим светом факелов, окровавленная, в порванной одежде, у стены стояла Ахрос и, глядя на разъяренную толпу незрячими глазами, бросала своим мучителям слова презрения.

Турсуной показалось, что камень, ударивший в грудь Ахрос, ударил одновременно и ее. Вырвавшись из рук отца, она кинулась к Ахрос. Но в этот момент десятки камней засвистели в воздухе, и каждый камень с глухим стуком ударялся в тело слепой батрачки. Расширенными от ужаса глазами Турсуной смотрела на камень, который, ударившись о голову Ахрос, не отвалился, а так и остался в пробитом черепе.

— Видишь, дочь, как аллах карает противящихся его воле? — мрачно спросил Тургунбай.

Взглянув потухшими глазами на отца, Турсуной тихо, но с большой душевной силой сказала:

— И для меня это же готовите? Зверь!

С необычайной для нее силой Турсуной оттолкнула оторопевшего отца и стремглав бросилась в комнату.

Тургунбай хотел кинуться за Турсуной, но в этот момент во двор вбежал мальчишка, один из малолетних отпрысков Абдусалямбека. Он что-то горячо зашептал отцу. До Тургунбая донеслись только отдельные слова: «Юсуф… батраки с кетменями… идут…»

Абдусалямбек, до этого бушевавший больше всех, услыхав слова сына, сразу же стих. Воровато оглянувшись, он незаметно отошел от толпы в тень и, пройдя вдоль стены, торопливо юркнул в ворота. Бегство Абдусалямбека осталось незамеченным никем, кроме Тургунбая.

«Что еще там у них?» — встревоженно подумал Тургунбай и тоже вышел за ворота.

Над Ширин-Ташем плыла душная, по-осеннему темная ночь. Но на улицах селения не было обычной ночной тишины. Едва лишь Тургунбай вышел за ворота, как его сразу же насторожил несмолкающий гомон многих человеческих голосов, несшихся с окраин. Бедняцкие окраины Ширин-Таша не спали, как обычно, после трудового дня. И тогда Тургунбаю стал понятен смысл слов, переданных Абдусалямбеку сыном. Нет, не испугала батраков Ширин-Таша ни проповедь муллы, ни яростная злоба хозяев. Тургунбаю даже показалось, что он различает лязг стали кетменей, серпов и лопат — извечного оружия восставших батраков.