Читаем без скачивания Присутствие духа - Макс Бременер

Быстрыми, порывистыми движениями Леонид Витальевич снял с полки книгу, раскрыл ее, надел очки, но не сразу начал читать. Нет, он довольно долго, как показалось Воле, сидел, держа перед собой распахнутую книгу и не глядя в нее, с видом отрешенным и как бы все более отдельно от всех, в молчании, которого — это чувствовалось — уже нельзя было никому нарушить… Римма Ильинична откинула голову на низкую спинку кресла и глядела вверх — должно быть, это был знак Рите и Воле: настроиться, сосредоточиться… И, наверно, само собой разумелось, что гости знают, о чем им думать сейчас в молчании, перед чтением вслух «Слова о полку». Но Воля не знал этого, пауза была для него странной, томительной…

Потом Леонид Витальевич читал, глядя в книгу, а временами отрываясь от нее, и Воля, как ни силился, не понимал, о чем это и отчего на лице Леонида Витальевича отражаются боль, печаль, пыл, пустота, просветление.

Те же чувства — слабо, покорно, чуть запоздало — повторялись на лице Риты: она по-ученически «переживала» вслед за учителем, но тоже не понимала ничего…

Когда Леонид Витальевич остановился, Воля испытал облегчение. Оказалось, однако, что Леонид Витальевич прочтет еще главу, он просто собирается с силами.

— Ты слишком себя утомляешь!.. — вполголоса посетовала тут Римма Ильинична, и Воле показалось нелепым, что сейчас, когда война, от такой усталости можно оберегать. — Я ведь слышу твою одышку, слышу, не храбрись, пожалуйста.

Но, превозмогая одышку, не сомневаясь, что заряжает близких душевной силой, и радуясь этому, он все читал об отваге буй-тура Всеволода… И, только кончив, поднял глаза на своих учеников. Они оживились, как если б прозвенел звонок на перемену. И разом оба встали.

Леонид Витальевич и Римма Ильинична стали уговаривать Риту остаться. Они уверяли, что она ничуть не стеснит их, у них почти всегда живет кто-нибудь: родные или друзья, родные друзей или друзья родных, просто старые знакомые. Для них это привычно, приятно. А она будет здесь в большей безопасности от разных неожиданностей, чем дома, и от этого ее маме будет спокойнее.

Рита колебалась, и Римма Ильинична еще добавила:

— А если вам не нравится, как Леонид Витальевич читает «Слово», то должна вам сказать, что он его читает не часто. — Она улыбнулась и, мягко коснувшись Ритиного плеча, сказала: — В конце концов, могу вам гарантировать, что он его вообще не будет больше при вас читать. Ну, остаетесь, согласны?..

«Все-таки хорошие люди…» — подумал Воля.

Рита произнесла скороговоркой, чуть испуганной:

— Что вы, мне понравилось, правда… И… спасибо вам большое, я Леонида Витальевича и вас… люблю, да! (Леонид Витальевич широко развел руками: вот это признание! Римма Ильинична на миг привлекла к себе Риту.) Но… я — домой. Потому что… — И медленно она закончила: — Как мама с Алей, так и я…

Внезапно этих последних слов оказалось довольно. Люди, не отпускавшие Риту, преграждавшие ей дорогу, слегка расступились. Они наклонили головы в знак понимания. Им нечего было возразить ей, если она желала с самыми близкими одной судьбы…

Смутно чувствуя то, что произошло в эту минуту, Воля от души пожалел, что Рита уйдет сейчас из этого дома.

Вместе с Леонидом Витальевичем он пошел ее проводить.

Близился комендантский час. На улицах было много немцев. По пути пришлось сделать небольшой крюк, потому что улица, по которой они собирались идти, была оцеплена солдатами. Какой-то паренек — наверно, Волин сверстник — шепнул им:

— Там облава…

— На кого же?.. Не знаете? — спросил Леонид Витальевич, как всегда словно бы извиняясь, что затрудняет вопросом.

Паренек пожал плечами.

— Слыхал, девушек ловят. А тоже, говорят, на наш возраст облава — на всех, в общем… — Он шмыгнул в подъезд.

— На всех, в общем… — повторил Леонид Витальевич, и молча они пошли дальше.

Воля понимал, что не сможет защитить Риту, а Леонид Витальевич понимал, что, если немцы схватят Волю и Риту, его вмешательство будет бесполезным. И все-таки они продолжали идти втроем, рядом, как если б могли защитить друг друга…

Неужели все это: немецкие офицеры, завтракавшие на балконе горкома комсомола, пленный красноармеец, спокойно и как бы между делом убитый конвоиром на мостовой, Рита в платье с желтой звездой, шедшая, словно стыдясь уродства, по бывшей Интернациональной, Леонид Витальевич, читавший, задыхаясь, «Слово о полку Игореве», — было на его глазах и в его жизни?..

Неужели в его жизни были день и час, когда на стене здания горкома партии вывесили приказ фашистского коменданта о создании в городе гетто и люди молча читали этот приказ, а потом газету «Голос народа»?..

Неужели это было при нем и с ним и это он читал в «Голосе народа», напечатанном тем самым шрифтом, каким печаталась раньше много лет городская газета, статью о Новом порядке в Европе, в которой подробно говорилось об этом «новом порядке» и совсем коротко о том, что Красная Армия разбита, а время господства большевиков прошло безвозвратно…

Раньше, до войны, Воля иногда фантазировал, представляя себе несчастья, которые могут с ним произойти. Вот он попадает в катастрофу и остается калекой, но потом, неподвижный, проектирует такие дома, что все архитекторы приходят к нему набираться ума и бодрости, проводят свои совещания у его постели… Или он представлял себе (стыдясь того, что воображение рисует ему это), как отец погибает на границе, а его полк берет над ним и матерью шефство. И позже он, Воля, сам служит в этом полку…

Однако были вещи невозможные, он даже в воображении их не переживал. Он, к примеру, не мог стать рабом, прикованным к галере, или продаваемым с аукциона, или приобретаемым на невольничьем рынке. Этого не могло случиться в его жизни, потому что, к счастью, он родился после начала новой эры в истории человечества. Не могла перемениться эпоха, доставшаяся на его долю — советская, послеоктябрьская, — никогда, ни на мгновение такое и в кошмаре ему не мерещилось, и вот он читал, что эпоха эта кончилась. Началась другая. А его — невредимого — окружала жизнь невероятная, невозможная, о которой раньше Рита, пожалуй, в книге не стала бы читать, отложив ее со словами: «Тяжелая очень…» — и эта жизнь становилась его жизнью. И продолжалась, и доказывала, что не снится…

В их доме, в их квартире, в той самой комнате, где еще недавно жили Гнедин с Машей, поселился немец. Уже почти не оставалось в городе домов, в которых не «стояли» бы, как говорили жители, немцы, а их дом все обходили стороной. Но вот вступили и в него…

Воля узнал об этом, придя с базара, куда ходил не за покупками, а за новостями. Продукты были недоступно дороги, но зато над базаром витали слухи, чаще всего абсурдные, реже — правдоподобные. И те и другие иногда позже подтверждались, иногда оказывались выдумкой, но их было много, а новостей в «Голосе народа» мало, и им еще меньше, чем слухам, можно было верить.

Он пришел домой, когда тетя Паша помогала обосноваться немцу. Она делала сейчас то же, что делала, — Воля помнил, — принимая своих постояльцев-командировочных, являвшихся к ней, потому что в тесной гостинице не хватало мест.

На глазах у Воли она пронесла к нему в комнату большую подушку и взбила ее, прежде чем положить на кровать. Немец сказал: «Благодарю». Тетя Паша отвечала: «Не за что».

Затем немец стал перекладывать свои вещи из чемодана в тумбочку. Воля видел это в приоткрытую дверь, оставаясь в коридоре. Немец был средних лет, небольшого роста, в расстегнутом мундире, с лицом простым и усталым. Движения его были медленны и точны. Располагаясь в комнате, он не производил никакого шума. Под конец он достал со дна чемодана какой-то портрет в рамке, гвоздик, молоточек, подошел, примериваясь, к стене, но обнаружил раньше кем-то вбитый, торчащий гвоздь и повесил портрет на него.

Потом вдруг немец досадливо ахнул и схватился за живот. Как раз в это мгновение тетя Паша появилась на пороге комнаты с чистым половиком в руках.

— О, фрау Прасковья, — сказал немец и, страдальчески поморщившись, ткнул себя в живот длинным пальцем, точно указкой.

— Соды, может, выпьете? — спросила тетя Паша.

— Со-да?.. — переспросил немец, разевая рот и поднимая брови.

Тетя Паша обнадеживающе закивала. Не теряя времени, она принесла ему соды в ложечке и теплой воды в кружке.

Немец выпил и прилег на постель.

Минут через пятнадцать ему, должно быть, стало лучше, он пришел в кухню, где сидели Воля с матерью, Бабинец с Колькой, Маша, и снова сказал тете Паше:

— Благодарю.

— Полегчало? Вот и хорошо, что отпустило, — отозвалась Прасковья Фоминична.

Ее радовало, что постоялец у нее вежливый, что он доволен, и, должно быть, ей хотелось еще лучших, еще более надежных отношений с ним, раз уж он оказался у них в доме.

— Мой племяш по-вашему немного понимает, в школе учился читать-писать, — сообщила она, кивая на Кольку.