из ванной. Даже если на город сбросят бомбу. Ничему и никому не удастся стронуть меня с места.
Вдруг передо мной возник полицейский.
– Ой, прошу прощения! – воскликнул он.
Я тут же сел. Вода перелилась через край, смыв по пути пластмассовую мыльницу; та брякнулась на пол.
– Прошу прощения! – повторил полицейский, явно смутившись. Он попятился назад, открыл дверь и наполовину скрылся за ней, все время оправдываясь: – Я услышал твой голос, позвал, но ты не ответил. Я забеспокоился.
Мне пришлось слегка нагнуться, чтобы его разглядеть: в глазах и ушах еще было полно воды, а перед носом болталась цветастая занавеска. Это был тот самый полицейский с походкой Фреда Астера, что встретил меня у калитки пару дней назад. Из-под его фуражки с обеих сторон торчало по вихру, что придавало ему комичный вид.
– А в свете недавних событий…
Он закрыл за собой дверь, сказав, что подождет внизу.
Я оделся, толком не вытершись. Полицейский стоял внизу, у приоткрытой кухонной двери, прислонившись боком к ящику, в котором мать хранила секач. Он снова принялся оправдываться: дверь была не заперта. Я опять, как тогда, оставил ее открытой.
– Я думал, мать в саду. И я не запираюсь на ключ, когда принимаю ванну, – объяснил я.
– Это совершенно нормально, – ответил полицейский. – Но если взглянуть на дело с моей колокольни…
Мы поняли друг друга. Я предложил ему стакан чая со льдом и ломтиком лимона. Он пришел поговорить с матерью, но, раз уж она куда-то запропастилась, согласился сообщить новость мне: полиция напала на след воров. Небольшой склад, полный самых разных вещей, наверняка краденых. Раскрывать подробности он не имеет права. Не помню ли я марки и модели нашей фритюрницы, тостера и двух телевизоров?
– А бензопилы там не нашлось? – поинтересовался я.
Он не знал. Вещей было много, и составить опись еще не успели. В разговоре он несколько раз повторил, что обычно не вторгается в чужие дома. Его явно мучила совесть, и я угостил его еще одним стаканом чая и попросил рассказать о работе.
– С тех пор как сюда хлынули туристы и сезонные работники, город уже не тот, что раньше, – вздохнул он. – Где состоятельные отдыхающие, там и дешевая рабочая сила. И наоборот.
Фуражку он снял и положил на стол. Вихры поникли и теперь закрывали уши.
– Поначалу проблемы возникали только в центре, – рассказывал он, крутя в руках стакан, – а теперь расползлись по всему городу. Когда в одном месте взять уже нечего, они делают вылазки в соседние районы. Даже в деревушках, где жителей не больше сотни, а остальные дома сдаются туристам, они по ночам просто взламывают двери. Знают, что внутри пусто: когда дом занят, у входа стоит машина. Ну и выносят все подчистую. Сначала отвозят на склад, а потом вывозят из страны. Весь Аравийский полуостров готовит в наших кастрюлях. И хоть бы раз кто что увидел или услышал! В округе-то никого не осталось. Вот тут у вас, по эту сторону холма, – он широко повел рукой, – сколько человек живет?
Солнечный свет четкими полосами падал на плиты пола. Я быстренько подсчитал.
– Пятеро.
И сам впечатлился.
– Пятеро! – театрально повторил он.
Я встрепенулся. Мне послышалось, будто по чердаку кто-то ходит. Загудел холодильник, на стол приземлилась синеватая муха. Внезапно, как при вспышке молнии, я вспомнил и понял позавчерашний сон.
– Пятеро, – сказал я снова и прихлопнул муху. – Четыре женщины и я.
Записки мать не оставила, и ее велосипед все еще стоял у кузни, так что далеко она уйти не могла. Я обошел дом. Из-за деревьев поднимался столб дыма. Я двинулся в ту сторону. От запаха гари у меня проснулся аппетит – захотелось вафель на завтрак.
Мать развела костер на валунах в дальнем углу сада. Чтобы добраться до нее, пришлось продраться сквозь кусты ежевики. В огне потрескивали сырые сучья, и мать не слышала моего приближения. Она стояла у огня, оперевшись на кочергу. Волосы ее были собраны резинкой в хвостик, выбивавшиеся пряди она машинально заправляла за уши. Поверх футболки и шорт она набросила дедов пыльник, а для защиты от шипов влезла в резиновые сапоги. В таком виде она напоминала погруженного в свои фантазии ребенка, который замер посреди игры, пытаясь вспомнить, во что играл.
– Что ты делаешь? – спросил я.
Она вздрогнула и обернулась. Лицо у нее было слегка опухшее. Щеки блестели от огня.
– Мусор жгу, – на миг задумавшись, ответила она. – В доме слишком много хлама.
– К нам приходил полицейский.
– Полицейский?
– Тебя искал.
– Зачем?
– Чтобы составить список украденного. Они напали на след.
– А, эти пропавшие вещи! Не стоило ради них меня беспокоить.
Она сунула кочергу в огонь, оттуда сразу же взвился столб пепла. От жара и усталости вены у нее на руках пугающе вздулись.
Я вернулся в дом, открыл пачку сахарных вафель и медленно съел все до последней.
Когда через полчаса мать наконец вошла в кухню, с черными разводами на руках и с пропыленными ногами, ничего объяснять она не стала. Сказала только, что собирается в город, и попросила навесить на боковую дверь тяжелый засов, который купила вчера. И уехала, не сказав, когда вернется, и не поинтересовавшись моими планами на день. Она не предложила вместе поужинать или чем-нибудь заняться. Она ушла, как человек, не видящий смысла возвращаться.
Охваченный какой-то смутной яростью, я отправился в город – не по пастушьей тропе, а по дороге, потому что опять нес под мышкой картину и по опыту знал, как трудно спускаться с ней с утеса. На этот раз я твердо намеревался ее продать – мне нужны были деньги для сигнального пистолета. Слабое эхо шагов отскакивало от каменных склонов и парапетов. Перед уходом я запер все двери в доме и обошел его, чтобы проверить, не открыто ли где-нибудь окно. Когда мимо проезжала машина, я пытался рассмотреть лицо водителя. Шагал я довольно быстро. Вода, впитавшаяся в тело в ванне, теперь снова выходила наружу через поры, и футболка на спине намокла, но тут же высохла на солнце.
Как и вчера, я пришел на центральную площадь, по обыкновению заполненную туристами, и сразу же устроился у бокового входа в тот ресторан, рядом с дверью в кухню. Там и сегодня работало человек семь. Шеф-повар, выглядевший бо́льшим французом, чем Наполеон, кажется, узнал меня. Он встал в дверном проеме, посмотрел по сторонам, потом с легким недоумением взглянул на меня и улыбнулся. На часах еще не пробило и двенадцати. За его спиной поблескивали медные
