— Километров пять.
— Пожалуй, нет. Три, от силы — четыре. С дороги, считай, сбились, теперь ее никакими судьбами не найдешь. Запомните, слева от нас пограничная полоса. Граница. А справа должна быть линия связи, столбы. К ним и надо нам поджиматься.
Мы ничего не ответили Усову, а просто пошли за ним, устало передвигая ноги. Мы понимали, что теперь во что бы то ни стало надо идти вперед. Дороги назад уже не было. Ветер дул сильнее, шумными порывами и не с гор, а с моря, он был не особенно студеный, но какой-то тяжелый и сырой, словно пропитанный солью. И снег летел влажный, большими липучими хлопьями. Выбрались, наконец, к телефонным столбам. Измотались. Подолгу сидели у каждого столба и курили, не в силах подняться. А в проводах тревожно и непрерывно гудело. Я сидел и невольно думал: «Может, о нас лопочут они. Беспокоятся».
На бугорке Лунев заметил редкие кусты ракитника и нечто похожее на развалины какого-то строения.
— Деревня близко! — закричал он. — Ребята, деревня! Похоже, огород какой-то вижу…
Подошли — разочаровались: обычная глинобитная развалина. Может, остатки кочевки, может, старый завалившийся колодец. И пока мы стояли возле безмолвных камней, засыпаемых снегом, и думали, рядом послышался слабый стон.
— Слышишь, Семен? — спросил я.
— Ага, слышу…
Усов обошел груду камней, разрывая ногами глубокий снег, и неожиданно вскрикнул:
— Глядите сюда!
У глыбы окаменелой глины, бывшей когда-то стеной строения, лежал человек. Снег засыпал его так, что на поверхности осталась одна голова, замотанная каким-то тряпьем. Лицо немолодое, морщинистое, в густой красной бороде — хной выкрашена[4]. Глаза закрыты.
Мы откопали человека из-под снега и ужаснулись: он был бос. В хурджуме[5], который висел у него через плечо, в одной сумке лежал кусок черствого леваша и три луковицы, в другой — толстая, засаленная книга на арабском языке.
— Снегом надо попробовать растереть. Может, отойдет, — проговорил Усов. Он снял с себя лишнее снаряжение и принялся растирать старику лицо и уши.
— А вы ноги и руки трите, только осторожно, ободрать можно. Босиком… Вот он юг-то какой обманчивый. Человек не знает зимы и не готовится к ней…
— Может, потерял обутки-то, в снегу застряли.
— И это может быть, — согласился Усов. — Эх, неугомонный же ты человек, — продолжал удивляться Усов, — несет тебя жизнь в погоду и в непогодь, и днем и ночью, и не знаешь ты, где настигнет тебя конец.
— Это правильно, — сказал Лунев. — Оттираем его, а кто он такой — ты знаешь? — спросил он, прищурив глаз.
— Человек, — не сразу ответил Усов. — А чего еще надо знать? Может, тебе анкету его подать? Биографию и две фотокарточки, так, что ли?
Человек открыл глаза и простонал глухо. Лицо, руки и ноги у него теперь горели жаром. Падавший на них снег тотчас же таял. Старик, приподнявшись, как-то пугливо и растерянно разглядывал нас. Мы пытались заговорить с ним, услышать от него что-нибудь о себе — все было напрасным: он ни одного слова не произнес.
— Отходили. Слава богу. А что будем делать с ним? — спросил Лунев.
— Возьмем с собой, не бросать же его на гибель, — недовольно проворчал Усов. Он снял с себя сапоги, разорвал портянки, половину намотал себе на ноги. Обулся. Потом стал заматывать оставшимися портянками ноги старика.
— Давай, Вьюга, и твои, моих не хватит…
А когда обернули ноги, оказалось, что идти он все равно не может.
— Да-а, — задумчиво произнес Усов. — Задача.
— Погоди, попробую санки сварганить, — сказал я. — Дайте-ка сюда шашки…
Из трех шашек, связанных темляками, я смастерил что-то вроде салазок. На эфесах закрепил винтовочный штык, чтобы шашки не разъезжались и привязал к нему лямку от вещевого мешка. Еще один штык приладил поперек ножен. Положил хворосту, а сверху — порожний вещевой мешок.
— Вот и кошевая готова. Поехали…
Семен передал мне свою винтовку, а сам впрягся в лямку и потащил по снегу неудобную ношу. Пока мы возились со стариком, снегу прибавилось. Следов наших было уже не видно. Ветер с глухим рокотом гнал но степи снежную карусель. Над нашими головами кружились большие белые совы. Их было много. Устав бороться с ветром, они садились прямо в снег или на редкие кустики бурьяна, не занесенные еще снегом, и глядели на нас немигающими, мудрыми глазами. Мы шли. И совы перелетали на другое место. Они почему-то все время кружились возле нас.
Ношу тащили попеременке. Тонули в снегу. А Усов то и дело справлялся у старика, как он себя чувствует. Старик мотал головой, и нельзя было понять, лучше ему или очень плохо.
— Тащим, а кого — не знаем. Может, шпиона или кого-нибудь почище, — раздраженно проворчал Лунев. Остановился, тяжело дыша, и бросил лямку. — Не могу больше! Впереди ничего не видать, кроме этих проклятых сычей. Гибель, что ли, нашу почуяли, кружатся, глаз не спускают.
— Ты кончил? — сдержанно спросил Усов.
— А что?!
— Интересуюсь…
Усов добыл из кармана горсть размокшей махорки, поглядел с горькой ухмылкой и отбросил прочь.
— Что ты хочешь, я тебя спрашиваю.
— Сам понимать должен, — огрызнулся Лунев. — Надо выбраться из этого кромешного ада, а потом уж…
— Понимаю тебя, — тяжело произнес Усов.
Он стиснул зубы, в усталых глазах его промелькнул холодок. Но ничего не сказав больше, взял из рук Лунева лямку и потащил ношу. И долго потом мы молчали. Я шел, как пьяный, шатаясь из стороны в сторону, а в ушах нудно звенело, и сквозь этот звон, мне казалось, я слышу далекую и унылую песню: «…а в степи глухой замерзал ямщик…»
Когда я брался за лямку, Семен шел сзади и тормошил старика, чтобы он не заснул, заставляя его двигать руками и, не переставая, что-нибудь говорил ему. А старик молчал.
Давно уже наступил глубокий вечер, а снег все сыпал, и не было нигде ни огонька, ни запаха дыма, ни звуков, какие рождает близкое жилье человека. Мы выбивались из последних сил. Мокрая одежда, схваченная сверху морозом, покрылась ледяной коркой и стесняла движения. Отдыхали теперь через каждые десять шагов. Потом долго возились в снегу, чтобы подняться на ноги. Совы не кружились больше над нами, их поглотила темнота. Зато время от времени тишину взрывали волчьи вопли. Похоже, что звери шли по нашему следу.
Лунев ткнулся головой в снег и застонал:
— Не могу!
Поднялся на колени, отфыркиваясь.
— Черт же надавал на наше несчастье этого перса с крашеной бородой, да еще с кораном…
Я ждал, что Семен отругает Лунева, он уже порядочно надоел, но Усов повернулся ко мне и без злобы, совсем по-деловому крикнул:
