Но до этого момента Эрик существовал для меня только как будущая тень. Теперь тень получила связку с этой станцией.
Марта кивнула.
— Младший брат Остена. Он занимался северными маршрутами и иногда ездил без сопровождения. Говорили, хотел доказать, что путь можно восстановить, а не закрывать.
— Он исчез здесь?
— Не здесь, — сказала Злата.
Её голос прозвучал так неожиданно, что все обратились к ней.
Она не подошла ближе, но расправила плечи. Вдова бывшего смотрителя выглядела уставшей женщиной, которой за одну ночь снова пришлось пережить слишком много старого: комнату мужа, бирку с его почерком, ночной вагон, теперь ещё и имя Грай.
— Эрик Грай исчез не на станции, — повторила она. — Он уехал с третьим северным рейсом через два дня после Борея. Рейс отметился в журнале, ушёл по расписанию, но в следующий узел не пришёл. С тех пор Остен считает, что Последняя станция его проглотила.
— А вы?
Злата долго молчала.
— Я думаю, станция никого не глотает без причины.
Слова были страшнее прямого обвинения. В них не было ни суеверия, ни жалости. Только знание женщины, которая жила рядом с этим местом и потеряла мужа.
Я открыла журнал находок и нашла запись о детском чемоданчике 3-05, бирке 3-17, коробке с печатью. Потом перевернула страницу к списку вещей, украденных через чёрный ход.
— Значит, если Остен Грай приедет на рассвете, он увидит следы сразу нескольких дел: ночной вагон, украденные вещи станции, подозрения в продаже через грузовой двор, вещи с номерами третьего вагона, коробку с его печатью и станцию, которую сам хотел закрыть.
— И вас, — добавил Тимон.
— Спасибо, я старалась забыть.
— Вас он забудет последней.
Это прозвучало без усмешки.
Я поправила шаль. После ночного холода она уже не грела как раньше, но хотя бы напоминала: у меня есть плечи, и на них уже лежит не только чужое имя.
— Тогда готовимся. Марта, мне нужны все записи, которые мы сделали за ночь: журнал находок, журнал жалоб, список ключей, запись в кассовой книге. Тимон — проверяете, чтобы ни одна вещь со стола находок не исчезла до рассвета. Пахом...
Сторож напрягся.
— Что?
— Вы остаетесь здесь и составляете список всего, что проходило через грузовой двор за последний месяц.
Он резко поднялся.
— Я ничего не буду писать против себя.
— Тогда пишите за себя. Чем подробнее, тем лучше. Если вы торговали чужим, это одно. Если через ваши ворота кто-то проводил вещи без вашего ведома, это другое. Но молчание сейчас работает против вас.
Он молчал, сжимая кулаки.
Агата поставила скатерти на лавку и вперила в него тяжёлый взгляд.
— Пахом, мне в эту ночь вернули то, что я искала два месяца. Если ты знаешь, кто тащил добро через двор, говори. Иначе я сама приду в твою лавку, и тогда ревизор покажется тебе приятным собеседником.
Пахом отвёл лицо.
— Бумагу дайте.
Тимон протянул ему лист и карандаш. Не свой лучший карандаш — это я заметила. Для Пахома он выделил короткий обломок, с которым можно было писать только при сильном желании.
— Агата, — продолжила я, — к рассвету нужно что-то горячее для людей на платформе и для ревизора.
— Ревизора мне ещё кормить?
— Если он голодный приедет закрывать станцию, нам будет хуже.
— Разумно, — сказала Марта.
Агата перевела на неё взгляд.
— Ты тоже не начинай.
— Я не начинаю. Я подтверждаю.
— Подтверждать будешь путевой журнал. А мне надо понять, чем кормить князя, когда у меня половину буфета разворовали, а вторую половину съела дорога.
— Каша? — предложил Тимон.
Агата оскорбилась всем лицом.
— Каша — для тех, кто пережил ночь. Для князя нужна хотя бы видимость приличия.
Я вспомнила кошель Наяры в сундуке.
— Возьмите из моих денег. Закупите утром у местных всё, что можно быстро приготовить. И запишите расход в кассовую книгу.
Агата уставилась на меня.
— Из ваших?
— Из моих. Или из Наярыных. Сейчас между нами сложные финансовые отношения.
— У прежней Локс деньги из кошеля вытащить было сложнее, чем признание из Пахома.
— Прежняя Локс не стояла перед ревизором через три часа после ночного вагона.
Агата приняла это как довод. Неохотно, но приняла.
Мы работали до самого рассвета.
Сон не пришёл. Да и где ему было взяться? Зал ожидания превратился в странную смесь вокзала, склада, суда, кухни и кабинета управляющей. На одном столе лежали спорные вещи. На другом — документы. У кассы я составила краткий отчёт для Остена Грая: когда прибыл ночной рейс, что найдено, кто присутствовал, какие предметы связаны с третьим вагоном, что выявлено по чёрному ходу.
Перо скребло бумагу. Кассовая книга иногда сама перелистывала страницу, словно проверяла, не пишу ли я ерунду. Я старалась не обижаться на канцелярскую недоверчивость. Станция имела право сомневаться. Я сама в себе сомневалась куда чаще.
Перед рассветом Агата принесла мне кусок горячей лепёшки и кружку ягодного напитка.
— Ешьте, — сказала она. — И не спорьте. У вас через полчаса будет князь. На пустой желудок с такими мужчинами разговаривать нельзя.
— С какими такими?
— С теми, кто считает, что мир чинится приказами.
— Вы его хорошо знаете?
— Достаточно, чтобы не путать с мягкой булкой. Грай не орёт, не размахивает руками, не угрожает ради удовольствия. Он просто говорит, как будет. И люди почему-то делают.
— Почему?
Агата задумалась.
— Потому что у него всегда есть причина. Даже когда хочется дать ему ложкой по лбу.
Это было неожиданно честно. Не ненависть, не страх, а раздражённое уважение.
Я отломила кусок лепёшки. Горячее тесто обожгло пальцы, но приятно. Еда после бессонной ночи вернула меня в тело: усталое, чужое, с ноющими плечами и тяжёлой головой, но всё ещё способное стоять.
За окнами светлело.
Снег за ночь укрыл платформу ровным белым слоем. Фонари гасли один за другим, оставляя после себя тонкие полоски дыма. Первая платформа была расчищена Федей и Риком не идеально, зато честно: дорожка от главных дверей к краю пути, боковая тропа к багажному навесу и узкий проход к старому грузовому двору. Вторая платформа в утреннем свете казалась ближе, чем ночью. Третья не показывалась. И от этого было не легче, а тревожнее.
На главной доске расписания строка о прибытии Остена Грая сменилась:
«Королевский ревизор Остен Грай. Путь открыт».
Марта, увидев это, застегнула форменную куртку до горла.
— Он едет по прямому северному ходу.
— Это хорошо?
— Это быстро.
— А плохо?
— Это значит, станция сама открыла ему путь.
А ведь могла бы и не открывать. Значит, хотела встречи. Или считала, что избежать её нельзя.
Я вышла на платформу первой.
Не потому,
