– Хочешь персик?
– Спасибо, – ответил Шон и взял персик.
– Как Энн? – спросила Одри.
– Почему ты меня спрашиваешь?
Шон нахмурился.
– Ты ее парень.
– Кто тебе это сказал?
Теперь Шон рассердился не на шутку.
– Все это знают.
– Значит, все ошибаются.
Шона раздражало предположение, что его считают собственностью Энн.
– Ничей я не парень!
– О! – Одри минутку помолчала и сказала: – Наверно, Энн будет вечером на танцах.
– Вероятно.
Шон впился зубами в пушистый сочный персик и продолжал разглядывать Одри.
– А ты пойдешь, Малинка Пай?
– Нет, – печально ответила Одри. – Па не разрешает.
Сколько ей лет? Шон быстро подсчитал. Она на три года моложе его. Значит, шестнадцать. И вдруг ему стало жаль, что она не придет на танцы.
– Жаль, – сказал он. – Мы могли бы повеселиться.
Связав их друг с другом, употребив множественное «мы», Шон опять смутил ее. И Одри сказала первое, что пришло в голову:
– Нравится персик? Он из нашего сада.
– Кажется, я узнаю его вкус, – ответил Шон, и Одри рассмеялась, широко и дружелюбно раскрыв рот.
– Я знала, что ты их таскал. Па знал, что это ты. Он говорил, что поставит в дыре в ограде капкан на человека!
– Я не знал, что он нашел эту дыру. Мы каждый раз ее прикрывали.
– О да, – заверила его Одри, – мы всегда о ней знали. Она по-прежнему там. Иногда ночью, когда не спится, я вылезаю из окна, иду по саду и через эту дыру вылезаю на плантацию акаций. Ночью там совсем темно и тихо, но мне нравится.
– Знаешь что, – задумчиво сказал Шон, – если сегодня вечером не сможешь уснуть и придешь к десяти к дыре, сможешь снова застукать меня за кражей персиков.
Одри потребовалось несколько секунд, чтобы понять, что он сказал. Потом она снова покраснела, хотела что-то сказать, но не смогла. Повернулась, взметнув юбки, и исчезла среди полок. Шон доел персик и бросил косточку на пол.
Он все еще улыбался, когда присоединился к остальным.
– Эй, Карл, долго ты еще?
Глава 17
Свыше пятидесяти фургонов растянулись по краям площади, но центр оставался свободным – здесь горел огонь в ямах для браавлис; дрова уже прогорали, образовав ложе из жарких углей. У огней расставили два ряда столов на козлах – здесь работали женщины, нарезая мясо и боервор,[7] намазывая маслом хлеб, расставляя бутылки с маринадом, нагромождая еду на подносы и оживляя вечер своими голосами и смехом.
На ровном месте натянули большой брезент для танцев, и по углам к столбам подвесили фонари. Слышно было, как настраивают скрипки и астматически вскрикивает единственное концертино.
Мужчины группами собирались среди фургонов или сидели у ям для браавлис; тут и там видно было, как к небу поднимается днище кувшина.
– Не хочу усложнять, Уэйт, – Петерсен подошел туда, где стоял со своими офицерами Уэйт, – но я видел, что ты поместил Денниса в отряд Гюнтера.
– Точно.
Уэйт протянул ему кувшин, Петерсен взял его и обтер горлышко рукавом.
– Дело не в тебе, Гюнтер, – он улыбнулся Нойвенхьюзену, – но я был бы гораздо спокойней, будь Деннис в моем отряде. Приглядел бы за ним, понимаете?
Все смотрели на Уэйта, ожидая его ответа.
– Никто из парней не едет с отцом. Мы же договорились об этом. Прости, Дэйв.
– Но почему?
Уэйт отвернулся и посмотрел за фургоны, на яростный красный закат над откосом.
– Это не охота на антилоп, Дэйв. Возможно, тебе придется принимать решения, которые тебе будет легче принять, если рядом не будет твоего сына.
Все одобрительно заговорили, а Стеф Эразмус извлек изо рта трубку и громко плюнул в огонь.
– Бывает такое, на что мужчине трудно смотреть. И потом трудно забыть. Он не должен видеть, как его сын впервые убивает человека, и не должен видеть, как умирает его сын.
Все смолкли, понимая, что он прав. Много об этом не говорили – излишек слов вредит твердости духа, – но они были знакомы со смертью и понимали, о чем говорил Эразмус. Один за другим они повернули головы и посмотрели туда, где за кострами собиралась молодежь. Деннис Петерсен что-то сказал – слов они не разобрали, но вокруг Денниса рассмеялись.
– Чтобы выжить, человек иногда вынужден убивать, – сказал Уэйт, – но когда он убивает молодым, он что-то теряет… уважение к жизни; он делает ее слишком дешевой. То же и с женщинами – мужчина не должен иметь женщину до того, как поймет ее. Иначе и это обесценится.
– У меня первая женщина была в пятнадцать лет, – сказал Тим Хоуп-Браун, – но нельзя сказать, чтобы это сделало их дешевле; напротив, они слишком дороги.
Первым над шуткой гулко захохотал Уэйт.
– Мы знаем, что твой старик платит тебе пять фунтов в неделю, но как же мы, Шон? – возразил Деннис. – Мы все здесь не миллионеры.
– Хорошо, – согласился Шон, – пять шиллингов в банке. Победитель забирает их.
– Пять шиллингов – это разумно, – высказал свое мнение Карл, – но договоримся: потом – никаких споров.
– Только убитые, раненые не в счет, – сказал Шон.
– И должны быть свидетели, – настаивал Фрикки Ван Эссен.
Фрикки старше остальных, и глаза у него уже слегка осоловели от выпитого за вечер.
– Хорошо, только мертвые зулусы и свидетели каждого убийства. Кто убьет больше всех, забирает банк. – Шон осмотрел лица собравшихся в поисках знаков согласия. Гаррик прятался на краю. – Банкиром будет Гарри. Иди сюда, Гарри, давай твою шляпу.
Они сложили деньги в шляпу Гаррика, и тот пересчитал их.
– Два фунта от нас восьмерых.
– Верно.
– Эй, победитель сможет купить собственную ферму!
Все рассмеялись.
– У меня в седельной сумке есть пара бутылок кейпсмоука,[8] – сказал Фрикки. – Пошли разопьем их.
Стрелки на церковных часах показывали без четверти десять. Луну закрывали серебряные облака, ночь принесла прохладу. Танцующих окружал густой запах жареного мяса, скрипки визжали, концертино выдавало ритм, пары танцевали, а зрители хлопали им и подбадривали. Кто-то в вихре движений, в лихорадке удовольствия вопил, как шотландский горец.
– Ты куда, Шон?
– Скоро вернусь.
– Но куда ты?
– Ты правда хочешь, чтобы я сказал?
– А, понимаю. Но не уходи надолго.
– Потанцуй с Карлом.
– Нет, я дождусь тебя. Пожалуйста, Шон, возвращайся быстрей. У нас осталось так мало времени.
Шон выскользнул за кольцо фургонов. Держась в древесной тени, он обогнул магазин Пая, бегом преодолел переулок, перепрыгнул через канаву и сквозь проволочную изгородь пробрался на плантацию. Здесь было темно и тихо, как она и сказала; сухая листва шуршала под ногами, треснула ветка. В темноте что-то торопливо пробежало на маленьких ножках. В животе у Шона дрогнуло – нервы, это всего лишь кролик. Он подошел к ограде и поискал дыру; пропустил ее, повернул назад, нашел и через нее пролез в сад. Стоя спиной к стене растительности, подождал. Деревья в лунном свете казались серыми, внизу – черными. За ними он видел крышу дома. Конечно, она придет. Ведь он велел.
Часы на церкви прозвонили час, потом четверть часа. Проклятие, рассердился Шон.
Он прошел через сад, из осторожности держась в тени. В одном из боковых окон горел свет, на траву ложился светлый прямоугольник.
Шон осторожно обошел дом.
Она стояла у окна, у нее за спиной горела лампа. Лицо оставалось темным, но свет сзади превратил волосы в сверкающий ореол. Она оперлась на подоконник, в ее позе было желание. Он видел сквозь платье очертания ее плеч.
Шон свистнул – негромко, так, чтобы услышала только она, – и девушка вздрогнула. Еще секунду она смотрела в окно, потом медленно, с сожалением покачала головой. Потом задернула занавеску, и сквозь нее Шон увидел, как передвинулась ее тень. Лампа погасла.
