- Вон! У кахвеханы... - сказала Гульсун. - Дрыхнет... человек. Рядом ослы... Аббас, погонщик ослов... Да у кахвеханы той... вон... окна еще заклеены газетами.
В тени стены лежал оборванец, выставив на обозрение базара заплатанный зад своих штанов. Около него уныло стригли ушами тощие, все в струпьях ослы.
- Его зовут Аббас. Клянусь, и за тысячу туманов хозяин караван-сарая не сделает того, что сделает этот бедняк за одну мою улыбку. Он увидел мое лицо и... влюбился, бедняга... Смотри, слушай и удивляйся.
Она ловко скользнула в толпу и через минуту уже стояла около сладко спавшего прямо в пыли Аббаса.
- Эй, проснись, повелитель всех ослов, - сказала Гульсун. - Что ты спишь, когда богатство лезет тебе прямо в твой беззубый рот? Вставай!
Погонщик ослов долго кряхтел и позевывал. Он не мог сообразить, что происходит. Гульсун озорно отвела в сторону от лица покрывало и сделала глазки. Взгляд ее большущих черных глаз обжег погонщика, и он сразу проснулся.
- Это ты, очаровательница? - восхитился он. - О Абулфаиз! - И, одернув на себе изодранную черную безрукавку, продекламировал, чмокая губами:
Губки твои - Мекка,
И я паломник... к ним.
- Как он спешит... паломник, - сердито сказала Гульсун. - Ноги смотри не побей, когда в Мекку пойдешь...
Но она так обворожительно улыбнулась, что "ум погонщика ослов улетел". Он пожирал глазами красавицу и стонал.
И хоть рассвирепевшая Гульсун стукнула его по голове, он предложил ей пойти сейчас же к казию. Страстный погонщик ослов готов был безотлагательно вступить с прелестницей в законный брак. Как ей угодно на всю жизнь, на год, на сутки. Ибо в Мешхеде все возможно...
Вокруг уже толпились нищие. Скелетообразные, чуть прикрытые истлевшими тряпками старики, женщины, дети вопили: "Один шай, госпожа красоты, один шай!"
- Брысь! - завопила Гульсун.
Она не теряла ни секунды. Она ничего не обещала, но погонщику ослов казалось, что она обещала ему все. Он слушал почтительно, шевеля губами. Он повторял слова Гульсун, чтобы не забыть, что должен сделать.
Он, Аббас, немедленно отправляется со своими ослами в Курейшит Сарай. Он окликнет в двадцать третьей худжре старушку Дахон-дадэ. Погрузит на ослов сундучок и переметные сумы, которые укажет ему Дахон-дадэ. Старуха заберет девчонку, сядет на осла. Погонщик погонит своих ослов.
- Вай! Зеленым деревом ты сделалась для меня в пустыне, - сказал Аббас. - Голову мою сними, красавица, и намордником для собаки своей сделай, тело мое разрежь и седлом для осла своего сделай... Влейся в мое горло шербетом. Но я не могу... Я не хочу висеть на виселице.
Переглянувшись с Настей-ханум, Гульсун высвободила свою полную обнаженную руку. На ладони блестели пять кран. Она показала их так, чтобы деньги видел только погонщик ослов.
Сглатывая слюну, Аббас смотрел не на деньги, а на пухлые ямочки на руке, державшей монеты.
Он не скрывал восторга и с чувством воскликнул:
На горе выпал снег,
И я вообразил: это
грудь твоя,
красавица!
Но страх преодолел вожделение. И он в отчаянии показал на белые перчатки ажана-регулировщика, метавшиеся над головами людей.
- Вай! У него дубинка! Новая "ференгская дубинка". Очень больно! И ох, за мгновение наслаждения тысячу лет гнить в тюрьме... И потом: там, около Курейшит Сарая, вертятся соглядатаи из тахмината... Все это знают.
- Осел ты! Тахминат ближе, чем ты думаешь!
Неизвестно, что подумали Гульсун и погонщик ослов, но при звуках мужского голоса, произнесшего страшное слово "тахминат", Настя-ханум вскрикнула от радости.
Говорил о тахминате Алаярбек Даниарбек. Поразительно, откуда он взялся. Он стоял на пороге кахвеханы; засунув большие пальцы рук за поясной платок, он постукивал остальными пальцами по животу и своими глазами-сливами из-под сдвинутой на лоб белой чалмы сверлил опешившего погонщика ослов. Настя-ханум чуть не обняла маленького самаркандца и все бормотала:
- Вы... вы!..
- Я вас ищу по всему Мешхеду, - быстро сказал Алаярбек Даниарбек. Куда вы пропали? Я сижу в кахвехане, курю табак из несравненного кальяна, изготовленного самим несравненным и знаменитым чеканщиком по меди мастером Хабибуллой, попиваю феребеджский чай, кушаю "пити" и поджидаю вас. Да, эй, вы, не напирайте!
Возглас его относился к прижавшим их к глиняной стенке босякам, от которых шел тошнотворный запах человеческого пота и терьяка...
- Помогите нам, - быстро сказала Настя-ханум, не задаваясь вопросом, почему Алаярбек Даниарбек вздумал поджидать ее в этой невзрачной кахвехане. Показав глазами на бледного, испуганного погонщика ослов, молодая женщина прошептала: - Он никак не решается...
- Я все слышал... И весь мешхедский базар слышал ваш разговор, усмехнувшись, сказал Алаярбек Даниарбек. - Так вы, женщины, тут раскудахтались... Я пребывал в этой харчевне, вкушал как раз роскошный "пити"... услышал твой, Гульсун, пискливый голос и бросил недоеденную миску, - ох, сколько гороха, сколько баранины осталось! - и побежал. Разве так можно кричать! И даже галки на Золотом Куполе все слышали... Вы бы поближе к тому петуху подошли...
Он сощурил глаза и презрительно поглядел на ажана, который азартно махал перчатками и подпрыгивал, рисуясь своим всемилием.
Алаярбек Даниарбек не дал сказать ни слова больше Насте-ханум, а, нахмурив необыкновенной гущины свои брови, надвинулся на погонщика ослов.
- Встать! - прохрипел он угрожающе, хотя перетрусивший Аббас и без того стоял весь дергаясь.
- О Абулфаиз! Я ничего не сделал.
- Ты, ослиная калека, знаешь, - когда смерть придет, не только Абулфаиз, но и тысячи святых не помогут.
Погонщик ослов открыл было рот, но Алаярбек Даниарбек зашипел на него как змея:
- Молчи... О аллах! Очутиться тебе, Аббас, как пить дать, на доске для обмывания покойников! С тобой говорить все равно что розовое масло лить в золу... Ты понял, кто я? - И, не давая погонщику ослов пикнуть, продолжал: - Ты понял своими перепелиными мозгами?.. Я - тахминат... Молчи... Я могу тебя осчастливить, несчастный! Но берегись! В моей власти раздавить тебя как муху. Молитвой пасти тигру не закроешь... А ну, Аббас, гони своих дохлых ишаков... Пошли...
Алаярбек Даниарбек ткнул пальцем в плечо погонщика ослов и важно зашагал сквозь толпу, отшвыривая плечом встречных. На минуту он повернул голову к ошеломленным, ничего не понимающим женщинам и, осклабясь в свою круглую черную бородку, спросил:
- Дахон-дадэ?
Гульсун кивнула головой.
Алаярбек Даниарбек подмигнул ей весьма любезно:
- О роза рая, чтобы скрыть одну ложь, надо солгать тысячу раз... Правда - это такая немыслимая ценность, что следует ее поменьше расходовать.
Алаярбека Даниарбека, Аббаса и шелудивых осликов поглотила базарная толпа.
Прижавшись к шершавой глиняной стенке, стояли Гульсун и Настя-ханум. Только теперь они сообразили, что кругом ходят, стоят, теснятся, толкаются базарные люди, что, если кто хотел, тот мог отлично, не таясь даже, слушать и слышать весь разговор их с погонщиком ослов с первого до последнего слова. Они ужаснулись. Они со страхом озирались, поглядывали в щелки, оставленные в их рубендах.
Молодые женщины прижались друг к другу, точно сестры, в трепетном объятии, ожидая грубого оклика полицейского.
Базар гудел и шумел... И никому дела не было до двух завернутых в черное женских фигур, забившихся в угол, где лишь свежий навоз и грязная солома напоминали о том, что здесь только что стояли ослы, что здесь трясся в страхе галантный погонщик ослов, что здесь властно распоряжался маленький самаркандец.
- Фу-фу, подохнуть мне, - наконец пробормотала Гульсун, - мой горячий вздох может растопить и железо... Кто он такой? Этот в чалме. Напугал! Чтоб свадьба его превратилась в похороны...
- Ты разве не знаешь его? - удивилась Настя-ханум. - Он наш... советский...
- Ф-фу... большевик... Помереть ему молодым. Он обманул мать, а теперь хочет бросить в пропасть невинное дитя.
- Тсс!.. Болтаешь глупости... Он же друг. Пойдем посмотрим...
Настя-ханум пробралась за лавчонку. Гульсун, бормоча: "Тоже мне друг!.. Напугал, собака, - чтоб плакать ему кровавыми слезами!" - пошла за Настей-ханум. Оттуда хорошо виден был Курейшит Сарай. Они ждали самого плохого. Ожидание мучительнее смерти. Они стояли и смотрели. Они то плакали, то смеялись. Счастье, что рубенды закрывали их лица. Счастье, что ажан, преисполненный важности и самодовольства, думал только, как бы поизящнее дирижировать толпой...
- Клянусь, ваш самаркандец волшебник... - вдруг шепнула Гульсун. Смотри!
Из ворот вышел, важно выпятив грудь, Алаярбек Даниарбек. Белая его чалма излучала сияние. Базарные люди загалдели и принялись отвешивать ему поклоны.
Он пошел сквозь толпу, и люди почтительно расступались перед ним.
За ним на осле ехала женщина, закутанная в черное покрывало. Она держала на руках разряженную, словно куколка, девочку. Совсем как на взрослой, на ней был цветастый чадур, шелковые малиновые шаровары и расшитые золотом крошечные туфельки. Вслед цепочкой плелись груженные скарбом ослики. Их догонял Аббас. Лицо его до того посерело, что казалось вымазанным золой. Так он струсил...
