головокружителен. И ответ – негромкий, на ходу – подтвердил мою догадку, что этот жизнерадостный тоже болен.
– Так что же?
– Вот, попробуем, зайдем еще сюда, – ответил он, и мы свернули в очень наклонный переулок на узкий тротуар под многоэтажной стеной и вошли в ворота. Подвальные комнаты с темными коридорчиками; эти комнаты верхним освещением и меблировкой почудились мне ожившей старой гравюрой avant la lettre; мальчик, белокурый, большеголовый, с кудрями, вдруг показался мне будущим Чайковским, знаменитым музыкантом, по крайней мере. А человек в широкой постели, затененный в углу под подвальным окном, этот больной с медленным голосом капризника еще убедил меня, как много страдающих, слегших в постель, не выдержав головокружения…
Но стойко пронесли его сквозь этот облачный, сквозной день. Правда, дела наши кончились неудачей – например, я в три часа смог только выпить водки, которая стояла, как за кулисами, за высокой спинкой английского серебряно-вельветового дивана, и поговорил с рыжебородым человеком о «Черном Гаспаре» Бертрана.
Но денег не было, – не было нам денежных удач. Мы опять шли к вокзалу. Уже не так пел город и хлесталось его движение. Уже опустело и вверху, над домами. Было сыро на плитах тротуара. Я ступал реже, чем мой спутник. Я приглядывался к нему. Стало казаться мне, что за признанием его о головокружении стоит бирюзовая стена причин этой сладостной болезни, что не признается он мне, отчего он рассеян сегодня.
Мы шли, неся дружбу двух самолюбивых. А это – очень капризная пьеса, и даже не читавши «Любви к трем апельсинам», два спутника-друга вдруг начинают испытывать взаимную тайную неприязнь, ревность, каждый – к соседнему самолюбию.
Так сквозь туман весеннего головокружения мы вернулись из города. Пожалуй, что на лесной, горной дороге мы молчали.
А о том, что было дальше, что перечувствовал я в следующие дни, позвольте рассказать мне в ином рассказе, который будет называться «Женщина за окном».
Женщина за окном*
Говорят, что греки не видели голубой цвет: этот оттенок не был ощутим для них. А вот есть люди, которые совершенно не могут различить и не уверены в своих впечатлениях: любовь – или нелюбовь – внушают они?
Возможно, что это свойство, порождая обманы, заставляет страдать. Я расскажу одну старинную историю именно об этом.
В то время еще не был напечатан «Евгений Онегин». В Санкт-Петербурге, где произошла моя история, не было памятника «Стерегущему» и многих других вещей. В одном из домов по Литейному жил конногвардеец – поручик Кастырин. Для своего чина он был довольно пожилым человеком – ему было двадцать семь лет. Он происходил из помещичьей семьи Курской губернии, имел состояние, держал четыре лошади, завел в комнатах трех собак и кота Бусого. Мог поручик Кастырин до рассвета играть в карты – и чуть ли не шесть дней в неделю, а в балет являлся, что называется, «а бон кураж», под турахом.
И вот так и установилось за ним, что он человек не умный и не глупый, а скорее тупой. Такие люди очень выразительны, неизвестно зачем они служат, неподходящее им занятие – выстаивание у колонны или в дверях гостиной на званых вечерах; такие люди не танцуют даже в ранней юности, невесело разговаривают, вино действует на них тоже не для легкости; и обычно бросают они службу рано, исчезают в провинциальную глушь, где и умирают безызвестно. Если эпитафия Шелли на надгробном камне одного из римских кладбищ гласит английской надписью, что имя усопшего «было написано на воде», – что же сказать об этих людях, которые и при жизни кажутся дымными, просто как косой дым в солнечной комнате.
Вот я рассказал, какого типа был Леонид Михайлович Кастырин. Дымчатые глаза его смотрели всегда без живости, и слова произносил он медленно. Удивлялись многие, чего выслуживается этот человек в столице, в кавалерии, да еще в гвардейской. Ездил он плохо, службу знал нетвердо и ею не увлекался. В карты поручик играл порядочно, но, опять-таки, без особой охоты, без задора: мог прекратить игру после первой же талии, а мог просидеть до той полоумной поры, когда сквозь случайно раздернутые гардины вдруг глядится в прокуренную комнату немо и чутко белесость утра…
– Знаешь, друг Кастырин, тебе надо жениться, – говорил поручик Лонгвинов, дожидаясь в кастыринском кабинете за малагой вечера, прогуливаясь по коврам и насвистывая знакомые мотивы. – Да, брат, твое призвание – женитьба… Как хочешь!
Кастырин, в бухарском архалуке сидевший с ногами в углу большого дивана, усмехнулся под тонкими своими усами:
– Ты скажешь…
– Нет, уверяю тебя, – продолжал Лонгвинов, приостанавливаясь, – женись, выходи в отставку и езжай в свои курские дебри, – вот твоя звезда, – и он налил себе малаги в стакан.
Разговор этот был совершенно случайный. Безусловно, Лонгвинов ничуть не интересовался звездой своего приятеля и сболтнул про женитьбу просто так, оторвавшись от мыслей, устав подбирать губы для свиста, – и запил все добрым глотком вина.
Вечером играли в карты. Метал банк Кастырин. Карта шла ему, когда поднялся из-за стола всегдашний непоседа Лонгвинов, а за ним молодой Тюль. И Лонгвинов предложил компании ехать на бал к Трубчевским.
– Да, – отвечал большеусый кирасир Литович, – верно, сегодня именины старика. Но… постой, мы же в сюртуках!
– А разве мы не можем съездить и переодеться? – спросил Лонгвинов.
– Ну да, можем, – согласился Литович.
– Стало быть, едем переодеваться! А затем сюда, господа, и отсюда – хором к Трубчевским.
Так и сделали…
Высокие часы на высокой лестнице в коричневом доме на Шпалерной показывали три четверти одиннадцатого, когда офицеры прошли по этой лестничной площадке, взбивая мельком прически, одергивая колеты и мундиры, охорашиваясь, позванивая тоненькими бальными шпорами по отлогим ковровым ступенькам.
Уже было душно по зале, и позолота, и тюрбаны, и перья маячили. Туго волновалась публика в дверях; пахло тут, подле табачного запаха мужчин, и потом; поверх кованых воротников лоснилась испариной согретая кожа, а крахмальное лощеное белье у некоторых молодых людей делалось сыроватотеплым, и высокие воротнички отгибались свободнее. Поручик Кастырин, вставши в дверях желтой гостиной, так и остался бы стоять тут до ужина, но уединение в кругу бального говорливого круговорота, под резонансом высоких потолков, под врачующие напевы согласных музыкантов, которые, рассевшись за балюстрадой на этаже хор, опять впряглись в игру и ведут, ведут непрерывным кругом, кружат да кружат более тридцати пар танцующих… уединение кастыринское нарушил все тот же неутомимый Лонгвинов.
– Ну, дружок, идем, я должен рекомендовать тебя прелестной незнакомке, – проговорил конногвардеец, беря приятеля под руку, – она
