Впоследствии родители в один голос и по очереди мне признавались, что это было какое-то наваждение. Они не видали друг друга до этого, состояли в законных браках и представить себе не могли, что меж мужчиной и женщиной бывают такие безумия. Это какая-то химия, - люди будто чуют что-то в партнере и это их сводит с ума, бросая друг к другу в постель. Навсегда, пока смерть не разлучит их. (Матушка по секрету признавалась однажды нам с Дашкой, что мой дядя Кристофер в постели -- весьма впечатляющ, но не больше того. Впрочем, если бы матушка не встретилась с нашим отцом, она бы всю жизнь думала, что Кристофер -- верх совершенства.)
Когда Уллманис вернулся назад, лицо его - бледно, как смерть. Матушка, теряясь в догадках, не выдерживает и спрашивает, что случилось. На это юноша отвечает:
- "Там, на улице -- Государыня... Она задержала меня, сказав, что Рига не может обойтись без хозяина и раз у Кристофера Бенкендорфа не будет детей, он с женой обязан помереть от оспы, а я стало быть - Наследник. С чем она меня и поздравила".
Матушка бледнеет, она невольно отшатывается от юноши. Взгляд ее становится немного затравленным. Но тут сосед решительно обнимает ее за плечи и теперь уже по-хозяйски лезет в ее штаны. Матушка пытается остановить нахальную руку, но сын рижского бургомистра строг:
- "С этой минуты ты для меня не Хозяйка, но лишь кобыла в табуне Бенкендорфов. И ты станешь покорна моей жеребячьей воле, иначе, по конскому обычаю - я тебя покусаю", - при этом юноша задорно и многозначительно подмигивает, крича громовым голосом, - "Эй, кучер! Вези-ка нас в Ригу. Да потихоньку, - не дрова перевозишь! И не останавливаться, пока я не скажу!"
Затем он снова пытается залезть в матушкины штаны, но рижская градоначальница внезапно резко бьет его по рукам и, притягивая к своему лицу лицо гиганта, шепчет:
- "Друг мой, коль тебе пристало играть в жеребцов - ради Бога, я составлю тебе компанию. Но герб моей семьи -- "Белая Лошадь", а на ней ездит лишь Госпожа Смерть! Давай погодим, да посмотрим стоит ли Ливонскому Жеребцу покрывать Лошадь Бледную!" - с этими словами матушка решительно защелкивает пряжку на ремне своих штанов и с легкой улыбкой смотрит на ухажера.
Тот в первое мгновенье растерян, потом обозлен, кровь Бенкендорфов ударяет ему в голову, он пытается действовать силой. Женщина не сопротивляется жарким поцелуям и объятиям, но, не отвечая на них, продолжает разглядывать избранника. Наконец, тот теряется, смущенно краснеет, и принимается лихорадочно расстегивать крючки у себя на камзоле. Один из них зацепляется за какую-то ниточку и никак не хочет отцепляться, а юноша начинает его отчаянно дергать. Тогда женщина ласково прерывает его лихорадочные движения, и целуя любовника, шепчет:
- "Позволь, я помогу тебе. И не впадай в крайности. Коль уж мы играем в Жеребцов и Кобыл, не становись ни ослом, ни мерином. Я всего лишь прошу тебя не гнать лошадей... Помягче. Понимаешь?"
Юноша, несмотря на давешнюю обиду, светлеет лицом и понимающе улыбается. Потом он жестом просит даму подняться со скамьи, поднимает ее и вытаскивает из ящика под скамьей огромную медвежью шкуру. Со смехом закутывает в нее свою возлюбленную и объясняет:
- "Ночью может быть холодно, а я не люблю останавливаться в русских ямских избах, - там слишком грязно для моего вкуса. Как тебе эта шкура? Ты же просила помягче!"
Женщина смеется в ответ и просит:
- "Останови карету. У меня нога затекла".
Карета останавливается посреди тракта. Мужчина и женщина выходят на дорогу, - они оба в сапогах, штанах травянистого "ливонского" цвета и фасона - схожего с офицерским. На обоих рубашки: на матушке - белая шелковая кружевная, а на отце - небеленая из грубого льна. Рубашки у обоих расстегнуты от ворота до груди, но кругом нет никого, перед кем стоило бы стесняться, - кучера с охраною не считаются. Они вдвоем идут по жаркой летней дороге из Санкт-Петербурга в Ригу и о чем-то разговаривают и рассказывают друг другу, а их кареты и верховые охранники потихоньку следуют за ними. Жарко.
Матушка с интересом указывает на сорванный крючок на камзоле отца:
- "Впервые вижу в латышах такую горячность. Мне казалось, что вы куда более сонный народ".
Отец невольно краснеет, немного теряется, но с вызовом говорит:
- "А ты разве не знала, что меня зовут Турком?"
Матушка вызывающе вдруг смеется:
- "Хотелось бы знать -- почему?!"
- "У нас вообще-то покойный род. Один лишь мой дед всегда был мечтателем, да сорви - головой. Когда при Анне здесь были курляндцы, все честные протестанты прятались по лесам, иль уехали из страны. Так дед мой стал пиратствовать в южных морях и с турецкого судна снял пассажирку. У нее было свадебное путешествие, так дед убил ее мужа и привез сюда -- в Ригу. С тех пор наша ветвь дома Уллманисов -- темнее обычного и славится горячностью норова. Вот и зовут нас все -- Турки. Но если б не эта горячность, не был бы я Бенкендорфом!"
Матушка с заискиваньем заглядывает в глаза юноши:
- "Ой, как это мне интересно!"
- "Однажды мама моя танцевала в порту босоногой с дедовыми пиратами. Она почиталась самою красивою девушкой за тонкий стан, синие глаза и черные волосы. Такого не бывало у прочих латышек, а мужчины любят обладать чем-то особенным. Все рижские моряки сходили по маме с ума и к ней сватались. Да не всякому дозволят взять в жены дочь главного пирата всей Риги!
И вот, когда она танцевала, к толпе подъехал сам бургомистр -- генерал Карл Александр фон Бенкендорф. Мой отец сказал маме с лошади: "Садись-ка в мое седло, милая и сегодня мы станцуем с тобой у меня - в магистрате!"
По нашим обычаям Хозяину не стоит отказывать, да и предложение было при всех, так что ничем не нарушало девичьей Чести. Любой латышке лестно получить содержание у барона, да еще перед миром. Это значит, что барон обещает содержать не только ее, но и всех ее отпрысков.
Но в матери моей взыграла турецкая кровь. Она крикнула господину: "Нет уж, если ты думаешь танцевать со мною в твоем магистрате под бургомистерским одеялом, сходи сперва к моему отцу, да спроси его -- Честь по Чести. А если хочешь со мной танцевать -- слезай скорей с лошади!"
Народ кругом засмеялся и генералу некуда стало деваться. Он с улыбкой ответил: "Как же я буду с тобой танцевать? Я отдавлю тебе ноги моими ботфортами!" На что матушка отвечала: "А ты их сними! Иль и в постели ты будешь с надетыми сапогами?!"
Люди барона уже приготовились спрыгнуть с коней, чтоб увезти с собою строптивицу, пираты же потихоньку вытащили ножи, готовясь защитить дочь предводителя. Но тут, отец мой, остановил своих офицеров, спрыгнул с коня, стянул с себя сапоги и подошел босиком к моей матери прямо по грязной площади. Подошел и сказал: "Изволь, я снял сапоги. Но второй танец я назначаю тебе в постели".
На что мама взяла отцову руку и отвечала: "В моей постели, в моем новом доме, рядом с домом отца моего. Если он согласится". Отец же поцеловал ее прямо в губы и прошептал: "Изволь еще раз. В твоей постели. В твоем новом доме. С дозволенья отца твоего. После венчания по народным обычаям".
Последнего от него никто не просил, но после сих слов весь порт взорвался от радости. Если барон соглашался взять жену по языческим правилам -- потомство его звалось Детьми Лета. Детьми Велса -- Бога Любви, Смерти и Мудрости. Истинными господами над нашим народом. Не то что немецкие баре".
Матушка с интересом выслушала рассказ, отметив же про себя, что совсем не знает жизни простых латышей и уж тем более их язычества. Решив наверстать сие упущение, она спрашивает:
- "Ты сказал "была" про свою матушку. Что с ней случилось?"
Юноша темнеет лицом:
- "Отец вскоре переехал жить к моей матери. Говорил, что жить с ней было - как кушать пирог, а с родною женой -- баронессой фон Левенштерн -жевать пресный хлеб, да без соли. И однажды жена его пришла к нам домой, а мама ее не пустила. Они при всех поругались, а на другой день маму зарезали...
Отец с дедом -- Уллманисом сразу сыскали преступников, - когда ловят сыщики с одной стороны, а воры - с другой, - любое злодейство раскроют за полчаса. Это были лакеи отцовой жены.
Старая сука думала, что раз уж она жена Хозяина Риги, ей сам черт не брат. А отец казнил всех убийц и выгнал родную жену с твоим мужем, прокляв их навсегда. А старая сука в ответ прокляла нас -- меня и сестер. Ей удалось".
Матушка будто подпрыгивает при словах о проклятии. Она осторожненько спрашивает:
- "Как она вас прокляла?"
Юноша пожимает плечами:
- "Да кто его знает? Моя первая жена умерла родами вместе с ребенком. Вторая родила двоих мертвых подряд..."
Матушкино лицо покрывает странная бледность. Она лихорадочно хватается за рукав юного латыша:
- "А были у твоей матери сестры и братья? Может и их прокляла эта гадина?"
Юноша удивляется:
- "Да, она так и ляпнула -- всем вам Уллманисам, отныне не жить. И ветвь деда моего почти что и пресеклась. Прочих Уллманисов это, наверное, не коснулось, а в нашей семье почти все дети с той поры -- мертвые. Рождаются мертвыми. Или тетки мои -- помирали при родах.
