другу, потому что вы тоже часто болеете из-за меня.
– Ты никогда меня не слушаешь. Почему? – Она украшает мои косы красными бутонами роз и белым флердоранжем – цветками померанцевого дерева.
– Я не слушаю вас, когда вы говорите, что мой муж сумасшедший.
– Лизетта, несите платье, – кричит маман. – Мы опаздываем.
Сияющая Лизетта приносит шедевр, вдохновленный королевским двором, изумительный и почему-то странно знакомый. Бронзовая и лиловато-рыжая парча, декольте в виде сердечка, шлейф из тисненого бархата, прошитого золотыми нитями, сияют в лучах солнца, льющихся сквозь шторы.
– Я велела Лизетте сшить это по твоему рисунку. – Маман разворачивает мой старый, давно забытый рисунок.
– Вы сделали это для меня?
Лизетта с трудом сдерживает нахлынувшие эмоции; у нее дрожат губы и пылают щеки.
– Кажется, тебе было двенадцать, когда ты нарисовала это платье. – Маман вытирает слезинку. – Тогда мы как раз говорили с тобой, что ты будешь венчаться в Реймском соборе. – Она крестится. – В тот год якобинцы запретили венчание в храмах. И я подумала, что у тебя хотя бы будет платье твоей мечты.
Я пытаюсь поцеловать ее, но маман отворачивается. Она не терпит физические контакты ни с кем, кроме Клементины.
– Покажись мне, когда будешь готова, – говорит она и уходит из моей уборной.
Лизетта помогает мне надеть сорочку и нижнюю юбку, потом надевает на мои поднятые руки этот шедевр. Платье застревает на груди, оно невозможно узко.
– Как платье сидит? – спрашивает из соседней комнаты маман.
– Минутку, мадам. – Лизетта снимает с меня платье, а мне стыдно, что я в последние дни ела слишком много булочек.
– Ничего не испортит ваш незабываемый день. – Лизетта вставляет ножницы в шов и разрезает его. Потом подмигивает своим своенравным выпученным глазом.
Когда я вхожу в спальню, маман возится перед зеркалом с изумрудным ожерельем. При виде меня она ахает.
– Ты выглядишь совсем как твоя бабушка в молодости. – Расстегнув ожерелье, она протягивает его мне. – Вот, надень. Оно твое.
Я выставляю ладонь.
– Нет-нет, это невозможно. Ваше любимое ожерелье.
Ее лицо слегка бледнеет и морщится.
– Оно не мое, Барб-Николь. Я… я… просто пользовалась им до сегодняшнего дня. – Она кладет тяжелое, сверкающее ожерелье мне в руки. – Бабушка оставила его тебе в завещании.
– Мне? Она завещала его мне? – Бабушка позволяла мне надевать изумрудное ожерелье, когда мы играли с ней, и говорила, что отдаст его мне. Но я не удивилась, когда маман надела его на бабушкиных похоронах. Тогда это казалось мне уместным.
– До твоего появления на свет мы не ладили с твоей бабушкой, – говорит она. – Но когда ты родилась, она стала часто бывать у нас.
Она говорит тихо и виновато, но ее обман разозлил меня.
– Так вы оставили у себя бабушкино наследство, чтобы наказать меня за вашу ревность? – Я кладу ожерелье на туалетный столик. – Оставьте его себе, маман. Бабушка дала мне так много всего, не только изумрудное ожерелье. Она принимала меня такой, как я есть, со всеми моими недостатками. И теперь вам больше не нужно беспокоиться за вашу толстую, своенравную дочь, к тому же наделенную проклятием. Я вышла замуж за моего лучшего друга, по вашим словам, такого же сломленного, как и я сама.
Маман бледнеет, потом хватает ожерелье и уходит.
Конечно, что ей остается?
А я подхожу к моей роскошной кровати с резной спинкой, лезу рукой в щель между матрасом и изголовьем и вытаскиваю золотой тастевин, бабушкин подарок. «Кому много дано, с того много и спросится». Но что именно спросится? Мой величайший дар то, что я выхожу замуж за Франсуа. Двум странным существам суждено быть вместе. Перевернув тастевин, я трогаю пальцем якорь. Франсуа – мой якорь, а я – его. Какие бы трудности ни ждали нас впереди, мы встретим их вместе. Я вешаю тастевин на шею, и теперь его место чуть выше моего сердца – так я принимаю удивительный вызов, дошедший до меня от прадеда.
* * *
Папá ждет меня в вестибюле. Как он красив в одежде придворного – я любуюсь им. Кюлоты, чулки, сюртук, обтягивающий его круглый животик; он не одевался так десять лет. Он берет меня за руку и делает шаг назад; его глаза оценивают мое убранство от атласных туфелек до венца из кос, украшенного розочками и флердоранжем.
– Честно признаться, я никогда не думал, что доживу до дня, когда увижу твою свадьбу. – Он открывает дверь погреба, и я слышу мелодию скрипки, звучащую там внизу, в меловых пещерах. – Поскольку мы не могли отпраздновать ее в Реймском соборе, решено было арендовать пещеры.
У меня бешено бьется сердце. Моя свадьба пройдет в пещерах, которые мы с Франсуа обследовали в детстве, в священном для меня месте тайн и красоты, открытий и ритуалов, где бабушка проверяла меня на Le Nez, мой Нос. После ее смерти я не осмеливалась спускаться туда – слишком грустно в пещерах без нее.
У подножья лестницы короткий проход заканчивается величественной пещерой; она освещена сотней, нет, тысячью свечей, воткнутых в трещины и карнизы, высеченные в скале. Маслянистый запах пчелиного воска смешивается с чистым запахом известняка. Позолоченные кресла стоят перед алтарем, накрытым золотой парчой, – тут нас обвенчают. По моей спине бежит холодок.
В другом конце пещеры Франсуа играет на скрипке, вокруг него горят свечи, и он напоминает мне какого-то святого. Его ликующая улыбка радует мне сердце. Мой лучший друг. Теперь мой супруг. Единственный, кто понимает меня, а я его. Смычок скрипки драматически взлетает ввысь и ныряет, звук спиралью уходит к сводам пещеры.
Родные держат белую ленту, преграждающую мне путь к Франсуа.
– Ты должна пробиться через препятствие и найти свою любовь. – Жан-Батист подмигивает мне; бирюзовые тени для век гармонируют с бархатными панталонами и сюртуком.
Клементина протягивает мне ножницы с длинными лезвиями.
– Да благословит тебя небо детьми.
Детьми? Я уверена, что Франсуа захочет сына. Мужчины всегда хотят сыновей. Я разрезаю ленту.
Родители Франсуа держат следующую ленту. От Катрин-Франсуазы пахнет опием, ее веки полуприкрыты. Лента выскальзывает из ее дрожащих пальцев, и я просто перешагиваю через нее, чтобы отвлечь внимание от такой неловкости.
Последнюю ленту держат маман и Фурно. Думаю, его пришлось пригласить, после того как он сохранил контракт с нашими фабриками.
– Я так и знал, что ты будешь великолепна в наряде невесты. – Мой отвергнутый поклонник негодующе фыркает.
Перерезав ленту, я иду мимо них к Франсуа. Смычок скрипки летает над струнами – «Лунная соната», или история любви Бетховена. Все вокруг меня куда-то уплывает; я вижу только неземные глаза Франсуа – они дразнят меня,
